Глава 22

«Я здесь живу».

Эти три слова никак не выходили у меня из головы. Он не был путешественником. Он был местным. Но кто? Кто в нашем маленьком, захолустном Остервике мог обладать такой осанкой, таким голосом и такими глазами? Я перебирала в уме всех, кого знала или о ком слышала. Купцы, ремесленники, городская стража, мелкие дворяне… Никто не подходил. Он был… другим. Словно птица редкой, хищной породы, случайно затесавшаяся в стаю обычных воробьев.

Его визиты продолжались с неотвратимостью смены времен года. Каждый день, после обеда, когда основная суета утихала, скрипела калитка, и во двор входила его высокая, затянутая в темное фигура.

Он больше не задавал вопросов. Я больше не пыталась его разговорить. Наш ритуал был почти молчаливым.

Он подходил к пекарне. Я выходила ему навстречу.

— Сегодня булочки с творогом, — говорила я, показывая на свой новый эксперимент.

Он кивал. Просто короткий, едва заметный кивок.

Я заворачивала ему одну. Он клал на прилавок серебряную монету. Я отсыпала ему сдачу медью, которую он, не пересчитывая, ссыпал в кошель. Он брал сверток и уходил.

Все. Ни слова больше.

Но в этом молчании было больше смысла, чем в болтовне всех моих утренних покупателей. Его присутствие заставляло меня собраться. Каждый мой жест, каждое движение были на виду. Он не просто смотрел. Он будто изучал меня.

Я видела, как его взгляд скользит по моим рукам, когда я заворачиваю выпечку. Как он отмечает чистоту фартука, порядок на столах. Однажды он пришел чуть раньше и застал меня за работой — я как раз формовала бриоши на завтра. Я замерла, но он знаком показал, чтобы я продолжала. И он стоял в дверях, молча, минут пять, и смотрел, как я работаю с тестом. Я чувствовала его взгляд на своих пальцах, и они вдруг стали двигаться еще точнее, еще увереннее. Словно я выступала перед самым строгим в мире учителем.

— Элис, я его боюсь, — признался мне как-то вечером Лукас. — Когда он здесь, я даже дышать громко боюсь.

— Он не страшный, — попыталась защитить его я. — Он просто… серьезный.

— Серьезный? Да от него холодом веет, как из погреба зимой! И он всегда смотрит так, будто сейчас решит, казнить тебя или миловать.

Я не могла с ним спорить. Что-то в этом было. Его визиты напрягали. Они выбивали из привычной колеи. Но они же и подстегивали.

Я начала стараться еще больше. Не ради денег или славы. Ради него… Ради этого короткого, едва заметного кивка, который стал для меня высшей похвалой.

Я экспериментировала. Пекла то, на что раньше не решалась. Маленькие кексы с начинкой из сухофруктов, вымоченных в медовом отваре. Хлеб с добавлением жареного лука. Слойки с яблоками, которые у меня получались почти такими же, как в прошлой жизни.

Каждый день я с замиранием сердца ждала его реакции.

Когда я вынесла ему слойку, он взял ее, и на мгновение его брови чуть приподнялись. Это была почти что бурная эмоция по его меркам.

Когда я испекла хлеб с луком, он, уходя, обернулся у калитки и кивнул мне еще раз. Второй раз за один визит! Я была на седьмом небе от счастья.

— Ты совсем с ума сошла, — ворчал Лукас. — Радуешься, как ребенок, из-за того, что этот молчун дважды головой дернул.

— Ты не понимаешь, — отвечала я. — Это как… как получить высший балл на экзамене!

— Какой еще экзамен?

Я не могла ему объяснить. Я и сама себе не могла до конца объяснить, что происходит. Этот человек, имени которого я не знала, каким-то непостижимым образом стал центром моего профессионального мира. Его молчаливое одобрение было для меня важнее золота леди Илзы и восторгов всей городской знати.

Однажды произошел забавный случай. Мэтр Иветт как раз была у нас, помогала мне перебирать муку. Скрипнула калитка.

— Ой, никак твой таинственный рыцарь пожаловал, — хихикнула она. Она уже была в курсе наших ежедневных «свиданий».

Я вышла на крыльцо. Незнакомец, как обычно, стоял посреди двора.

— Доброго дня, — сказала я. — Сегодня…

И осеклась. Я не успела испечь ничего нового. Вся выпечка была стандартной, заказной.

— Простите, — я почувствовала, как краснею. — Сегодня нет ничего особенного. Только бриоши.

Я ожидала, что он развернется и уйдет. Но он просто стоял и смотрел на меня.

— Я возьму бриошь, — сказал он после паузы.

Я завернула ему булочку, чувствуя себя ужасно неловко. Словно я не подготовилась к уроку. Он расплатился и ушел.

— Ну что? — с любопытством спросила Иветт, когда я вернулась в дом.

— Ничего, — я пожала плечами. — Купил бриошь и ушел.

— А ты чего такая расстроенная?

— Мне стыдно, — призналась я. — Я не смогла его удивить.

Иветт посмотрела на меня долгим, мудрым взглядом.

— Дитя мое, — сказала она мягко. — А ты не думала, что, может, он приходит сюда не за тем, чтобы ты его удивляла?

— А за чем же еще?

— Может, он приходит сюда за простой, теплой булочкой? — она улыбнулась. — Может, ему просто нравится, как ты печешь. И ему не нужны все эти твои фокусы.

Ее слова заставили меня задуматься. Может, и правда? Может, я сама придумала себе этот «экзамен»? И он приходит сюда не оценивать, а… просто поесть?

Эта мысль была одновременно и облегчающей, и немного разочаровывающей.

Но на следующий день все мои теории рухнули.

Он пришел, как обычно. Погода была мерзкая — холодный, пронизывающий дождь. Он был в том же плаще, с капюшона стекала вода.

— Проходите внутрь, — сказала я. — Не стойте под дождем.

Он вошел в пекарню, принеся с собой запах озона и мокрой листвы. Снял капюшон. И я впервые как следует рассмотрела его лицо.

Оно было суровым, и в тоже время необычайно красивым. Высокие скулы, волевой подбородок, покрытый легкой щетиной. Тонкие, плотно сжатые губы. Несколько шрамов — один пересекал бровь, другой терялся у виска. Это было лицо воина, лицо человека, который видел смерть и не боялся ее. Но самым поразительным были его волосы — иссиня-черные, густые, слегка вьющиеся от влаги.

Он был красив. Не смазливой, а какой-то опасной, первобытной красотой.

— Сегодня сырные палочки, — пролепетала я, чувствуя, что снова краснею, но на этот раз по другой причине. — Ой, чуть не уронила! Что-то я такая неуклюжая… Вы знаете, это всё от погоды! Точно, магнитные бури на солнце, ха-ха!

Я испекла их из слоеного теста с добавлением терпкого козьего сыра и трав.

Он кивнул. Я завернула ему несколько штук. Когда он брал сверток, его взгляд упал на мой тестомес, который стоял в углу.

Он подошел к нему. Провел рукой по деревянной раме, потрогал холодный металл крюка.

— Интересная конструкция, — сказал он. Это была самая длинная фраза, которую я от него слышала.

— Собственного изобретения, — не удержалась я от хвастовства.

Он поднял на меня свои серые глаза.

— Вы не перестаете меня удивлять, хозяйка, — сказал он.

И на его губах… я не была уверена, но мне показалось, что я увидела тень улыбки. Легкое, едва заметное движение в уголках губ.

А потом он развернулся и ушел, оставив меня стоять посреди пекарни с бешено колотящимся сердцем и пылающими щеками.

Он не просто оценил мою выпечку. Он оценил мой ум. Мою изобретательность!

И этот скупой, почти невидимый комплимент был для меня дороже всех золотых крон и восторженных отзывов на свете!