Глава 5

Смех Тобиаса был как звон маленького колокольчика в тишине. Он вернул в это заброшенное место жизнь, прогнал липкий страх и наполнил спертый воздух надеждой. Война так война.

— Так, генерал Тобиас, — я подхватила его боевой настрой, — ваша первая задача — раздобыть в доме веник и тряпку. А я займусь стратегическим планированием и доставкой боеприпасов, то есть воды.

— Есть, командир! — пискнул он и со всех ног бросился в дом.

Пока он искал «оружие», я несколько раз сбегала к бочке с водой. Да, вода была мутной, но для мытья полов и стен сойдет. Мы не собирались ее пить. Я натаскала два ведра, и руки, не привыкшие к такой нагрузке, тут же загудели. Тело Элис было слабым, истощенным, и это предстояло исправить в первую очередь.

Тобиас вернулся, волоча за собой облезлый веник, который был выше него ростом, и тряпку, больше похожую на серое истлевшее привидение.

— Отлично, солдат! — похвалила я. — Начинаем операцию «Чистая паутина». Твоя задача — сбивать всю паутину со стен, какую достанешь. А я займусь верхним ярусом.

Следующие пару часов мы работали как одержимые. Я, вооружившись длинной палкой с намотанной на конце тряпкой, счищала вековую грязь и паутину с потолочных балок. Пыль и дохлые насекомые сыпались мне на голову, забивались в нос и рот, но я упрямо продолжала. Тобиас с деловитым сопением орудовал веником, сгоняя пыль и мусор в одну большую кучу у порога.

Работа была грязной, тяжелой, но она отвлекала. Она давала ощущение контроля. Каждый взмах веника, каждый отмытый сантиметр стола был маленькой победой над запустением. Мы не разговаривали, только изредка переглядывались и ободряюще улыбались друг другу. Мы были командой.

Когда со стенами и потолком было покончено, мы принялись за столы. Я оттирала въевшуюся грязь и мучную пыль, превратившуюся за месяцы в твердую корку. Тобиас подметал то, что я счищала. Постепенно, очень медленно, пекарня начала преображаться. Она все еще была старой и убогой, но она перестала быть мертвой.

Наконец, выдохшись, мы остановились. Я оперлась о край уже чистого стола, переводя дух. Тобиас сел прямо на пол, прислонившись к стене. Оба мы были в пыли с ног до головы, но на его лице играла гордая улыбка.

— Смотри, мама! — он обвел рукой помещение. — Как чисто стало!

— Ты прав, — я кивнула, оглядывая плоды наших трудов. — Ты отлично поработал. Я бы без тебя не справилась.

Он просиял. Но мой взгляд упал на печь. На ту самую трещину, которую не могла скрыть никакая уборка. Потом на пустые мешки в углу. На сломанные инструменты, которые мы аккуратно сложили на одном из столов.

Уборка — это хорошо. Но она не починит печь. И не наполнит мешки мукой.

— Мама, а что теперь? — спросил Тобиас, словно прочитав мои мысли. — Теперь будем чинить печку?

Я села на пол рядом с ним, обняв его за худенькие плечи.

— Будем, милый. Обязательно. Но… для этого нам кое-что нужно.

— Что?

Я вздохнула. Пришло время для неприятной правды.

— Чтобы починить печь, нужна специальная глина. А чтобы печь хлеб, нужна мука. И дрова, сухие и хорошие. А все это… все это стоит денег.

Он нахмурился, пытаясь понять.

— А у нас… у нас же нет денег? В кошельке пусто.

— Да, Тоби. Пусто.

Надежда на его лице снова начала угасать. Он опустил голову, ковыряя пальцем щель в полу.

— Значит… мы не сможем печь хлеб?

— Сможем, — сказала я тверже, чем чувствовала на самом деле. — Мы обязательно сможем. Просто нам нужно найти что-то, что можно продать. Чтобы получить наши первые монеты. Стартовый капитал.

— Продать? — он поднял на меня глаза. — А что у нас есть?

Хороший вопрос. Что у нас есть? Я мысленно перебрала наше «богатство». Дырявый дом. Сломанная пекарня. Пара тряпок в сундуке. Две миски и две ложки. Продавать было абсолютно нечего.

Или…

Я снова вспомнила тот сундук. Под тряпьем, на самом дне, я тогда искала только кошелек. А может быть, там было что-то еще? Что-то, что Элис хранила? Какая-то мелочь, какая-то безделушка, которую она не смогла заставить себя продать даже под угрозой голодной смерти?

— Пойдем, — я поднялась и потянула его за руку. — Проведем еще одну инспекцию. В доме. Будем искать сокровища.

Эта идея ему понравилась. Мы вернулись в дом, и я снова опустилась на колени перед старым сундуком. Тобиас присел рядом, заглядывая внутрь сгоравшим от любопытства взглядом.

Я начала методично вытаскивать и складывать рядом на пол все его содержимое. Две мужские рубахи, грубые, но чисто выстиранные, со следами штопки. Они пахли слабым, едва уловимым запахом древесной смолы. Еще одна женская рубаха. Теплая накидка. Несколько детских вещичек, из которых Тобиас, очевидно, давно вырос.

Я прощупала каждый шов, каждый кармашек. Ничего.

Дно сундука было выложено старой пожелтевшей тканью. Я подняла ее. Под ней, в самом уголке, лежал небольшой сверток из кусочка льна. Он был аккуратно перевязан бечевкой.

Руки слегка дрожали, когда я развязывала узелок. Тобиас затаил дыхание.

Я развернула ткань.

На моей ладони лежала застежка. Фибула. Небольшая, размером с мой большой палец, искусно сделанная из меди в форме дубового листа. Металл потускнел от времени, но работа была тонкой — каждая прожилка на листе была тщательно проработана. Это была не просто поделка деревенского кузнеца. Это была вещь, сделанная мастером.

И снова меня накрыло. Не мое воспоминание. Ее…

Ярмарка. Шум, смех, музыка. Роланд держит меня за руку. Он только что продал партию дров городскому трактирщику и получил хорошую плату.

— Пойдем, Элис! Я видел кое-что для тебя!

Он тащит меня к лотку ювелира. Я отнекиваюсь, говорю, что нам нужны деньги на дом, на еду. Но он не слушает.

— Глупости! Моя жена должна носить красивые вещи!

Он покупает мне тонкую серебряную цепочку. А потом его взгляд падает на эту застежку.

— А вот это, — говорит он, беря ее в руки, — это мне. Дуб — символ силы. Чтобы я всегда был сильным для вас с Тобиасом. Чтобы мог защитить и прокормить.

Он прикрепляет застежку к вороту своей лучшей рубахи и подмигивает мне. И в этот момент я люблю его так сильно, что готова расплакаться от счастья.

Я моргнула, сгоняя непрошеную влагу с глаз. Вот оно. Последнее, что осталось от него. Символ его любви и обещания, которое он не смог сдержать. Я поняла, почему Элис не продала ее. Продать ее — значило предать память. Признать, что его силы не хватило.

— Что это, мама? — прошептал Тобиас.

— Это… папина застежка, — мой голос дрогнул.

— Она красивая, — он осторожно коснулся пальчиком холодного металла. — Я вспомнил. Папа носил ее по праздникам.

Он помнил. Конечно, он помнил.

Я смотрела на этот кусочек меди на своей ладони, и во мне боролись два человека. Элис кричала внутри меня: «Не смей! Это все, что осталось! Это память!» А Ольга, прагматичная владелица кафе, спокойно отвечала: «Памятью сына не накормишь. Эта вещь единственное, что у нас есть из ценного. А нам нужно жить».

Я медленно и осторожно завернула застежку обратно в тряпицу. Спрятала сверток в карман своей юбки.

— Тобиас. Мы продадим ее.

Он широко распахнул глаза.

— Папину?

— Да. Твой папа хотел, чтобы вы были сыты и в тепле, — я говорила медленно, подбирая слова. — Он отдал бы что угодно, лишь бы ты не голодал. Эта застежка купит нам муку. Она вернет жизнь в его пекарню. Он был бы этим горд. Ты понимаешь?

Он долго молчал, глядя на мой карман, где лежала застежка. Потом медленно кивнул.

— Да, мама. Я понимаю.

— Хорошо. Тогда нам нужно идти в город. На торговую площадь.

***

Дорога до центра города заняла минут двадцать. Мы шли по грязным, разбитым улочкам окраины, лавируя между лужами и кучами мусора. Чем ближе к центру, тем оживленнее становилось вокруг. Появились каменные дома, из труб вился дымок. Воздух наполнился новыми запахами: навоза, жареного мяса, свежего хлеба… От последнего у меня свело желудок.

Я крепко держала Тобиаса за руку. Он жался ко мне, с опаской глядя на шумную толпу. Я и сама чувствовала себя неуютно. На нас, одетых в бедное, залатанное тряпье, то и дело бросали косые взгляды. Кто-то — с жалостью, кто-то — с презрением.

Наконец мы вышли на главную площадь. Здесь кипела жизнь. Торговцы кричали, нахваливая свой товар. Пахло специями, кожей, живностью из клеток. Я искала глазами нужную мне лавку. Лавку скупщика, ростовщика — неважно, как он себя называл. Такое место должно быть в любом городе.

Я заметила ее в одном из переулков, отходящих от площади. Небольшая, с зарешеченным окном и тяжелой дверью. Над дверью висела вывеска с изображением весов. То, что нужно.

— Тоби, постой здесь, у входа, — сказала я, присев перед ним. — Я быстро. Никуда не уходи и ни с кем не разговаривай, договорились?

Он испуганно кивнул. Я оставила его у стены и, сделав глубокий вдох, толкнула дверь. Внутри звякнул колокольчик.

Помещение было темным и тесным, заваленным всяким хламом. Старая мебель, потускневшая посуда, ржавое оружие, одежда — все было свалено в кучи. Воздух был спертым, пахло пылью и кислым вином.

За высоким прилавком сидел мужчина. Лысый, с мясистым лицом и маленькими, глубоко посаженными глазками, которые тут же впились в меня, оценивая.

— Чем могу служить, вдовушка? — его голос был маслянистым и неприятным. Он с первого взгляда определил мой статус.

Я подошла к прилавку. Сердце колотилось так, что, казалось, он его слышит. Спокойно, Ольга. Ты заключала сделки на сотни тысяч. Этот мелкий лавочник — не ровня тебе.

— Я хочу продать одну вещь.

— Покажи, — он лениво протянул руку.

Я достала сверток, развернула его и положила медную застежку на пыльный прилавок.

Он поднял ее двумя пальцами, поднес к глазам, повертел. Его губы скривились в презрительной усмешке.

— Медь. Старая. Потертая.

— Это ручная работа, — мой голос прозвучал ровно и холодно. — И медь хорошего качества. Тяжелая.

Он хмыкнул, бросив застежку обратно на прилавок. Она звякнула жалобно и одиноко.

— Две медные монеты. И то из жалости к твоему положению.

Две монеты. Я не знала местных цен, но интуитивно чувствовала — это грабеж. Этого не хватит даже на самый маленький мешок муки.

— Десять, — сказала я, глядя ему прямо в глаза.

Он расхохотался. Громко, неприятно.

— Десять? За этот хлам? Девочка, ты в своем уме? Это просто кусок меди. Его цена — цена лома.

— Вы видите тонкую работу, — я ткнула пальцем в застежку. — Каждая прожилка вырезана. Это не штамповка. Мастер потратил на нее не один час. Только за работу она стоит не меньше пяти монет. Плюс вес металла. Моя цена — десять.

Его смех утих. Он снова посмотрел на меня, на этот раз с удивлением. Он ожидал слез, мольбы, но точно не делового тона от оборванной вдовы.

— Откуда такая девчонка, как ты, разбирается в работе по металлу? — с прищуром спросил он.

— У моего покойного мужа были золотые руки, — я не моргнув глазом соврала, вкладывая в эту ложь всю память Элис о Роланде. — Он научил меня ценить хороший труд. Десять монет.

— Пять, — бросил он. — И это мое последнее слово.

Пять. Это уже лучше. На это уже можно что-то купить. Но я видела по его глазам, что это не предел. Он все еще пытается меня продавить.

Я молча взяла застежку со стола и снова завернула ее в тряпицу.

— Что ты делаешь? — спросил он, нахмурившись.

— Вы не цените хорошую вещь, сударь, — я развернулась, чтобы уйти. — Поищу другого покупателя. Того, у кого глаз наметан получше.

Каждый шаг к двери был пыткой. Мой блеф был отчаянным. А если в городе нет другого скупщика? А если он просто позволит мне уйти? Тогда все. Крах.

Я уже взялась за ручку двери, когда за спиной раздалось его ворчание:

— Стой, языкастая.

Я медленно обернулась.

Он смотрел на меня со смесью раздражения и… уважения?

— Семь. Семь медяков. И клянусь бородой гнома, больше не дам ни гроша.

Я выдержала паузу, мысленно подсчитывая. Семь. Этого должно хватить. На муку. На дрова. И может, даже останется на щепотку соли. Я очень надеялась на это.

— Хорошо, — я кивнула и подошла обратно к прилавку, снова выкладывая застежку. — Семь.

Он отсчитал на прилавок семь тусклых медных монет. Они выглядели как настоящее сокровище. Я быстро сгребла их в ладонь, чувствуя их тяжесть и тепло.

— Всего доброго, — бросила я и, не оглядываясь, вышла из лавки.

На улице меня ждал Тобиас. Он смотрел на меня с такой надеждой, что у меня перехватило дыхание.

Я присела перед ним и разжала кулак. На моей ладони лежали семь монет.

— Получилось? — прошептал он.

— Получилось, — я улыбнулась, и на этот раз это была улыбка настоящей, чистой победы. — А теперь, мой юный защитник, мы идем за покупками.

Я крепко сжала монеты в руке. Это был наш шанс. Выстраданный, выторгованный, оплаченный памятью. И я не собиралась его упускать.