Глава 6

Семь медяков в руке казались тяжелее золота. Это был не просто металл, а билет в новую жизнь, купленный ценой единственного ценного воспоминания. Я смотрела на встревоженное лицо Тобиаса и понимала — назад дороги нет. Только вперед.

— Ну что, партнер, — я подмигнула ему, пряча монеты в карман. — Куда отправляемся в первую очередь? Без чего не бывает хлеба?

Он задумался на секунду, смешно наморщив нос.

— Без муки!

— Точно! Значит, нам нужна лавка мельника. Ты знаешь, где такая?

— Конечно! — он тут же схватил меня за руку, увлекая за собой в гущу рыночной толпы. — Она вон там, за рядами с овощами! У мельника Ганса всегда пахнет хлебом!

Он тянул меня за собой с такой энергией, что я едва поспевала. Его маленькое тельце излучало волнение и предвкушение. Он поверил в меня. И это было страшнее всего.

Лавка Ганса оказалась именно такой, как я себе представляла: все — от прилавка до самого хозяина, грузного мужчины с пышными усами, — было покрыто тонким слоем белой мучной пыли. В воздухе стоял густой, сладковатый запах свежесмолотого зерна.

— Доброго дня, вдова Элис, — Ганс смахнул муку с прилавка и посмотрел на нас с плохо скрываемым удивлением. Очевидно, Элис давно здесь не появлялась. — Чем могу помочь?

— Мне нужна мука, мэтр Ганс, — я постаралась, чтобы мой голос звучал уверенно, а не как у голодной оборванки. — Самая лучшая, какая у вас есть. Пшеничная.

Его густые брови поползли на лоб.

— Лучшая? Белая? Она дорогая, Элис.

— Я знаю. Сколько стоит небольшой мешок?

Он окинул нас оценивающим взглядом, задержавшись на нашей потрепанной одежде.

— Три медяка за меру.

Три медяка. Почти половина нашего состояния. Я на мгновение засомневалась. Может, стоило взять муку попроще, ржаную? Она наверняка дешевле. Но тут же отогнала эту мысль. Чтобы вырваться из нищеты, нужно было начинать с качества. Посредственный продукт принесет посредственный доход, которого едва хватит на выживание. Только лучшее.

— Хорошо. Мне одну меру, — я достала из кармана три монеты и положила их на прилавок. Они звонко стукнулись о дерево.

Ганс, кажется, удивился еще больше. Он молча взял монеты, проверил их на зуб и, убедившись, что они настоящие, скрылся в задней комнате. Через минуту он вернулся, неся на плече туго набитый мешок из плотной ткани. Он был не очень большим, но для начала — более чем достаточно.

— Держи, — он с глухим стуком опустил мешок на прилавок. — И удачи тебе, Элис. Роланд был хорошим человеком.

Его слова были сказаны без жалости, а с каким-то простым, человеческим сочувствием.

— Спасибо, мэтр Ганс, — кивнула я, перехватывая мешок. Он был тяжелым. Руки тут же предательски задрожали от напряжения.

Тобиас, видя это, тут же подскочил ко мне.

— Давай я помогу, мама!

— Ты уже помогаешь, — я улыбнулась ему. — Ты — мой главный вдохновитель.

Мы вышли из лавки. Теперь дрова.

— Где здесь торгуют дровами, Тоби?

— На заднем дворе, за кузницей! — он снова взял на себя роль гида.

Дрова продавал угрюмый мужик с топором за поясом. Он торговался не так охотно, как скупщик, но и не пытался обмануть. За два медяка мы получили приличную охапку сухих, звонких березовых поленьев. Еще одну монету я потратила на фунт соли и маленький горшочек с дрожжами у торговки пряностями.

Когда мы двинулись в обратный путь, наш капитал составлял всего одну медную монету. Но я тащила тяжелый мешок с мукой, а Тобиас гордо нес в руках соль и дрожжи. Мы возвращались не с пустыми руками, уже хорошо…

***

Дома мы первым делом перетащили все в пекарню. Мешок с мукой я поставила в самый сухой угол, а дрова аккуратно сложила у печи.

— Ну что, — я потерла руки, глядя на нашего каменного гиганта. — Самый ответственный момент. Нужно разжечь огонь.

— Я умею! — тут же вызвался Тобиас.

— Сегодня это сделаю я, — мягко остановила я его. — Огонь в большой печи — это не то же самое, что в очаге. Тут нужно быть очень осторожным. А ты будешь моим главным наблюдателем.

Я заложила в устье печи немного сухой щепы, которую мы купили вместе с дровами, сверху положила несколько поленьев потоньше. Затем взяла кресало и кремень. Раз. Второй. На третий раз искра упала на трут, и он задымился. Я осторожно раздула огонь, и скоро маленькие язычки пламени весело заплясали на дровах.

— Получилось! — выдохнул Тобиас.

— Это только начало, — сказала я, подкладывая еще дров.

Я знала, что старую, холодную печь нужно прогревать медленно, постепенно увеличивая жар. Но уже через десять минут что-то пошло не так. Вместо того чтобы уходить в трубу, густой, едкий дым повалил прямо из устья печи в помещение.

— Мама, дым! — закашлялся Тобиас, закрывая лицо руками.

— Вижу! — я замахала на него, отгоняя к выходу. — Выйди на улицу, быстро!

Комнату за считанные секунды заволокло серой, удушливой пеленой. Глаза слезились, дышать стало невозможно. Я выскочила вслед за Тобиасом во двор, жадно глотая свежий, холодный воздух. Из открытой двери пекарни валил густой черный дым, как из пасти дракона.

— Что случилось? — испуганно спросил Тобиас, прижимаясь ко мне.

Несколько соседей, привлеченные дымом, высунулись из своих домов. Послышались смешки.

— Гляди-ка, вдовушка Элис решила коптильню открыть!

— Мужа в могилу свела, теперь и дом спалит!

— Да что с нее взять, свихнулась от горя…

Я слышала их слова, и щеки горели от стыда и злости. Я обняла Тобиаса, который уже был готов расплакаться, и постаралась, чтобы мой голос звучал спокойно.

— Ничего страшного не случилось, милый. Просто… дымоход засорился. Пока печь не топили, там, наверное, птицы гнездо свили или просто сажа скопилась.

— И что теперь делать? — он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах стоял вселенский ужас. Наш план рушился на его глазах.

— Теперь, — я выпрямилась, бросив вызывающий взгляд на хихикающих соседей, — теперь мама полезет на крышу!

Они тут же замолчали, уставившись на меня с открытыми ртами. Женщина на крыше? Вдова? Это, видимо, выходило за все рамки приличий в этом мире.

Но мне было плевать.

— Тоби, оставайся внизу. Если я что-то крикну, будешь мне отвечать, хорошо?

— Мама, не надо! Это опасно! Ты упадешь! — он вцепился в мою юбку.

— Не упаду, — я ласково потрепала его по волосам. — Я очень осторожно. Все будет хорошо.

Я нашла старую приставную лестницу у сарая. Она была хлипкой и скрипучей. Каждый шаг вверх отдавался протестующим скрипом. Сердце сжималось от страха. Я никогда в жизни не лазила по крышам. Но сейчас выбора не было.

Крыша была покатой, покрытой старой, замшелой черепицей. Я ползла к трубе на четвереньках, как кошка, цепляясь за каждый выступ. Ветер трепал волосы и юбку, пытаясь сбросить меня вниз. Внизу, как маленькая точка, стоял Тобиас, задрав голову. Его испуганное лицо придавало мне сил.

Наконец я добралась до трубы. Заглянула внутрь. Так и есть. Почти наглухо забито какой-то смесью из веток, старых листьев, перьев и сажи. Настоящая пробка.

— Так, а чем это вычищать? — пробормотала я себе под нос.

Нужен был какой-то шест. Я осторожно сползла обратно на землю под облегченный вздох Тобиаса.

— Там засор, — констатировала я. — Нужна длинная палка.

Мы нашли в сарае старый, но крепкий шест. И я полезла на крышу снова. На этот раз было не так страшно.

Работа была отвратительной. Я тыкала шестом в дымоход, и оттуда летела черная, жирная сажа, которая тут же покрывала мне лицо, руки и одежду. Я кашляла, чихала, но упрямо долбила и долбила эту пробку. Наконец, с глухим стуком, засор поддался и рухнул вниз, в печь. Я еще несколько раз поорудовала шестом для верности, а потом, черная как трубочист, но довольная, сползла вниз.

Тобиас, увидев меня, сначала испугался, а потом рассмеялся.

— Мама, ты вся черная!

— Это боевая раскраска, — отшутилась я, вытирая лицо, отчего оно стало еще грязнее. — Зато теперь все должно получиться.

Я выгребла из печи кучу мусора, который вывалился из трубы, и снова разожгла огонь. На этот раз дым, немного покружившись, послушно устремился вверх, в трубу. Победа!

Но радоваться было рано. Дрова, которые мы купили, были сухими. Но те, что лежали в поленнице, были сырыми. Их нужно было просушить.

— Так, план меняется, — сказала я Тобиасу, который с восхищением смотрел на ровное пламя в печи. — Сегодня печь мы будем просто греть. Чтобы она просохла. А все сырые дрова мы перетаскаем в дом и сложим у очага. Пусть сохнут.

Он немного расстроился, что хлеба сегодня не будет, но послушно принялся помогать мне таскать дрова.

К тому времени, как мы закончили, уже стемнело. Мы сидели в доме у ярко пылающего очага, окруженные поленницей сырых дров. В пекарне тоже горел огонь, медленно и верно прогревая каменные бока печи. Мы съели остатки утренней похлебки, и она показалась нам верхом кулинарного искусства.

Тобиас, уставший за день, быстро уснул прямо на полу у огня, положив голову мне на колени. Я сидела, глядя на огонь, и гладила его мягкие волосы. День был ужасным. Провальная растопка, насмешки соседей, рискованная вылазка на крышу. Я была грязной, уставшей, и все мое тело болело от непривычной работы.

Но я была счастлива.

Счастлива, как не была уже очень давно. Даже в прошлой, успешной жизни. Потому что сегодня я не просто боролась с обстоятельствами. Я побеждала. Каждый шаг — от продажи застежки до прочистки дымохода — был маленькой, но такой важной победой.

Я перенесла сонного Тобиаса на лежанку, укрыла его накидкой. А сама тихонько вышла во двор.

Ночь была холодной и ясной. В черном небе сияли незнакомые, яркие звезды. Я подошла к пекарне. Из трубы вился тонкий, ровный дымок. Я заглянула внутрь. Угли в печи тлели ровным, красным жаром, наполняя помещение сухим, уютным теплом.

Печь была жива.

Я прислонилась лбом к теплому кирпичу. Давай печка, не подведи! Ты моё обещание. Обещание теплого дома, сытной еды и новой жизни.

И завтра. Завтра я обязательно испеку наш первый хлеб!