Глава 11. Макс. Саид

Я откинулся на спинку кресла и смотрел на нервно вышагивавшего в просторном кабинете брата. Так и тянуло рявкнуть на него, сказать, чтобы успокоился и сел куда-нибудь, прекратил мельтешить перед глазами. Ещё и каждый шаг в голове отпечатывается. Бум. Бум. Бум. Тяжелый звук. Бьёт прямо по нервной системе на самом деле. Пришлось сомкнуть веки в попытке сосредоточиться на рое мыслей, кружившем в голове. Бум. Бум. Бум. Бум. Сопровождаемое тяжёлым дыханием Андрея. Что-то хрустнуло. Скорее всего, пальцы. Андрей Воронов, когда злится, хрустит пальцами, словно желая сломать их. Не себе, но, видимо, тому, на кого готов обрушить гнев.

Не на Карину, конечно. Выдохнул, когда перед глазами появилось миловидное личико племянницы. Ух, как бы я эту малолетнюю дрянь сейчас хотел наказать. Так бы и…но тут же остановил свою злость. А что бы я сделал? Ну на самом деле? Ударил? Отшлепал на правах единственного дяди? Девчонке и так в жизни досталось так, что не дай Дьявол никому. Такую бить нельзя. Неа. Только пожалеть. Да, даже за глупость. Только обнимать и прижимать к себе до тех пор, пока все левые мысли из её белокурой головы не вылетят.

Сколько дней не ел Андрей? Кажется, не просто похудел, а истощал. Спит ли он вообще? Скорее всего, нет. Впрочем, как и я. Хотя я, в отличие от брата, хотя бы одежду меняю. Когда вспоминаю об этом, конечно. Андрей уже несколько дней, кажется, в одном и том же костюме, словно сросся с ним. Вон на манжетах рубашки даже старые пятна крови после допросов турка. Иногда Граф смотрит на них, чтобы успокоиться, чтобы вспоминать, что они медленно, но верно, находят этих тварей. Одного за другим. Вот и доказательства. Но, чёрт, как же всё-таки медленно…

Бум. Бум. Бум. Не сдержал раздражение и зашипел на брата, остановившегося у самого стола и громко смахнувшего вещи с него на пол, но так и не открыл глаз. Хотя на языке вертелся один-единственный вопрос, который так и чесалось произнести вслух. Чего не хватало этой малявке, а, Андрей? Почему твоя дочь сбежала с первым встречным ублюдком неизвестно куда из отчего дома? Разве благополучные любимые дети бегут из дома? Впрочем, кого я обманываю? Разве термин «благополучие» можно связать с нами, с Вороновыми? Не в материальном плане, естественно, а в другом. В том, который единственный и имеет значение для любого человека. Неа. Это точно не о нас.

— Да, откуда я знаю, чего ей ещё надо было!

Громким шёпотом раздалось напротив, и я от удивления распахнул глаза. Готов поклясться, что не произнёс свой вопрос вслух. Но, видимо, Андрей эти дни и сам задавался этим вопросом.

— Вот что ей надо было, а, Макс?

Андрей раздражённо взъерошил пальцами волосы, остановившись у стола и угрюмо глядя на меня.

— Как можно было…вот так…довериться непонятно кому! Твою мааать! Непонятно куда улететь. Ни слова, бл**ь, не сказав ни одной душе.

И я вновь давлюсь словами. Конечно, я не скажу ему то, что думаю на самом деле. Ни словом, ни намёком не дам понять, что, на самом деле, в произошедшем виноват и он сам. Неа. Да ему достаточно и собственных воплей совести. По его бледному осунувшемуся в последние дни лицу видно, что эта тварь грызёт Андрея Воронова не первые сутки. Впрочем, виноваты все мы. Вот только сожаления обычно приходят слишком поздно.

В кабинет вошёл Антон, и я по одному его взгляду понял, что хороших новостей сегодня тоже можно не ждать.

— Ну?

Одно коротенькое слово от брата, яростно стукнувшего кулаком по столу в ответ на молчаливое покачивание головой Антона.

— Твою мать!

— Итак, что мы имеем, — говорить просто так, озвучивать то, что мы все и так отлично знаем, но что-то отвлекает, что-то не дает покоя, и мне нужно сосредоточиться самому, а в идеале — сосредоточить ещё и брата, на выстраивании логической цепочки. Н-да…в нашей-то паре обычно игры с логикой были фишкой Андрея. Но не сейчас, конечно. От одной только мысли, что могла вот так пропасть Тая, сердце беспощадно сжималось, а мозги словно покрывались коркой льда, неспособные здраво рассуждать. А ведь у Андрея всё это ещё явно приправлено и чувством вины перед дочерью.

— Ни хрена мы не имеем! Ни хрена!

Воронова несёт, кажется. Возобновляются быстрые шаги вперёд-назад с недовольным зырканьем в сторону молча стоящего у двери Антона.

— Она уже несколько месяцев общалась с каким-то арабским ублюдком, с которым и сбежала в Турцию.

Проклятье! Я на какую-то долю секунды даже пожалел, что сказал это. Тааааким взглядом меня одарил Граф, что на затылке волосы дыбом встали. Да уж, как отец, я более чем понимаю, его, конечно, но сейчас нам нужно это. Нужно в очередной раз попытаться выстроить грёбаную логическую цепь событий, приведших к этой пропасти. Правда, уже два дня мы словно топчемся на месте в попытке отыскать сразу несколько её звеньев. Как бы ни бились. Ощущение, что эти звенья порваны намеренно кем-то могущественным настолько, что даже показания самих участников этой операции ничего не дают.

Да я лично на пару с Андреем «поговорил» со смазливым ублюдком, утянувшим нашу девочку в Турцию. Ничего, кроме того, что урод встретил там Карину и отдал её одному из торговцев живым товаром, узнать не удалось. Потому что слишком мелкая сошка, призванная своим идеальным лицом привлекать девчонок и пудрить им мозги. Ох, как же порывался Андрей выколоть ему глаза и изрезать красивое личико твари. И, черт бы побрал этого сукиного сына, я понимал его, но не позволил. Как только представил, сколько девок эта мразь вот так, обманом…еле, конечно, удержал брата, но всё же удержал. Наказание должно быть по деянию, разве нет?

Теперь этот вонючий правоверный красавчик вовсю обслуживал самых отъявленных извращенцев столицы. Сегодня утром даже приносил аудиозапись его первого…эээм…опыта. Брату дал послушать. Потому что иногда даже таким правильным, как Андрей Воронов, нужно это. Пародия на справедливость, конечно…но слушать вопли этой миленькой сучки было реальным удовольствием. Потом я обязательно позволю брату выколоть глаза ублюдку. Те самые, что смотрели на нашу Карину, на десятки других русских девчонок и нагло врали им. Обязательно. Но немного потом. Сейчас пусть эти глаза видят всех и каждого, кто грязно имеет их хозяина.

— Там её передали Йылмазу, который должен был вывезти по морю Карину и других девочек. Предполагалось, что через Сирию.

Но тут произошло странное. Жирная мразь Йылмаз клялся, что корабль вернулся в Россию. Несмотря на годами отработанную схему, тот корабль было решено вернуть в страну. Ублюдок не продержался и получаса пыток. Пока я вскрывал ему кишки, таки выпалил, что получил распоряжение от Дауда привезти пленниц обратно в страну и передать их Валиду.

Зачем? Не нужно быть семь пядей во лбу, чтобы догадаться — твари узнали, КОГО поймали в свои сети, и теперь, наверняка, девочка находится у кого-то из врагов Вороновых. У достаточно властного врага, нужно отметить, если до сих пор нам не удалось выйти ни на Дауда, ни на Валида. Этих ничтожеств явно хорошо спрятали. Или они спрятались сами. Ничего. Мы обязательно выйдем на них. Несколько десятков наших людей сейчас рыщут по всей стране в поисках ублюдков. И это только вопрос времени, когда мы их найдем.

Вновь прикрыл глаза, не глядя на брата. Зачем смотреть на него, я и так знал тот страшный вопрос, который вертится в голове у Графа. К кому из их многочисленных врагов попала наша маленькая наивная девочка? Слишком, слишком много вариантов, их невозможно отработать все. Остаётся только ждать. Молиться и ждать, что эта тварь сама выйдет на них. Как можно скорее. Одно плохо — молитвы Вороновых до небес обычно не доходят.

* * *

Она мне не понравилась сразу. Вызвала стойкое ощущение горечи во рту, стойкое ощущение дикой необузданной злости. Но скорее именно, потому что …была слишком красивой. О таких говорят хрустальная, о таких пишут «нежная и трепетная лань». И я, мать вашу, встречал до хрена красивых женщин в этой жизни, но не помнил ни одной настолько ослепительной. Именно это отталкивало…желание приблизиться, чтобы убедиться, что она настоящая. Что эти глаза не нарисованы, что это не линзы, а ее родной цвет. Что ее волосы не крашены умелой рукой парикмахера, а на коже нет килограмма тонального крема.

А ведь она еще не женщина. Она почти ребенок. Сколько ей? Почти девятнадцать?

И эти необычайно светлые волосы, светлее соломы. Без желтизны, какие-то пепельно-белые. Тонкие, нежные, воздушные, как сам ветер в моих родных и белоснежных горах. Те, кто знали Воронова давно, говорили, что девчонка слишком похожа на свою мать.

Мне вдруг стало интересно, какой она была. Ее мать.

Заперев девчонку в комнате, я пошел смотреть. Да, раньше меня это нисколько не волновало. Ни кто она, ни как выглядит ее родительница, есть ли у нее сестры. Да ни хера меня о ней не волновало. Волновал только один факт: эта маленькая сучка — дочь Графа. Она — мой ответ за смерть братьев, она моя козырная карта, она — мой долбаный мат Воронову. Способ поставить его на колени. И я поставлю. И его, и ублюдошного Зверя, которого боятся все вокруг и трясут яйцами от ужаса. Все, кроме меня. Во мне самом живет такой зверь, который способен сожрать живьем тысячи таких, как Макс. Хотя я всегда умел оценивать силы противника. И прекрасно понимал, что эти двое серьезные враги. Враги на всю жизнь, кровные, так сказать. Что ж, придадим этому слову особый смысл. Смешаем нашу кровь.

Что они сейчас делают? Ищут. Да, мои родные? Вы ищите…Что вы там предприняли? Награду за мою голову, за ее голову, взятки в полиции, всех людей на уши. Сами рыщите, сводите концы с концами, а хер вы их сведете. Потому что эта дорожка не приведет вас ко мне. Ни одна не приведет. А еще, потому что я убил каждого, кто мог меня слить. Да, убил, просто потому что они могли потенциально указать на похитителя. Куда бы вы ни ткнулись, вас будут ждать мертвецы и тишина. Нет, я не поручал это своим людям. Зачем? Я прекрасно справлялся сам. Когда-то отец очень любил с моей помощью зачищать свои косяки. Как они меня называли? В своих кругах…Смерч. Потом эта кличка забылась, и сейчас лишь единицы знали, кем был сын самого Амирхана.

Я не делил жизнь на черное и белое. Нет. У меня не было такого цвета — белый. Я его больше не различал. Только черный. Только тьма и мрак в которой жили мои мертвецы. Мое личное кладбище за спиной. Страх? А что это такое? Мне он не знаком. Полная атрофия. Помню вердикт одного умного дяди-психиатра: «отсутствие чувства самосохранения, неконтролируемая агрессия…скрытая, чем и опасная для окружающих, социопатия, маниакальные состояния». Он зачитывал эти диагнозы моему отцу, когда я был еще подростком. Его это не сильно впечатлило, и он решил, что все проблемы можно решать кнутом, а если не помогает, то нет ничего лучше армии. Отряда ополченцев, куда он отправил своего младшего сына «чтобы дурь выбить». Вот там исчез страх…Полностью и навсегда. Там начал исчезать белый.

Так что скоро, Граф, ты будешь рыдать кровавыми слезами и искать способ найти ее похитителя, любой способ. Или просто…захочешь знать, что она жива.

Потом…позже я понял, почему ОНА так меня раздражает. Белый цвет. Нет. Не только ее волосы, не только ее нежная кожа. А все. Все, что касается ее, имеет белую ауру. Она пахнет чистотой, молоком и ванилью. Отдает чопорностью и высокомерием Воронова, отдает его воспитанием, его семейством. Им самим. Хотя и совершенно на него не похожа. Разве что мельком. Какими-то отдельными чертами. И ее строптивость, ее дерзость, то, как она отвечала мне, то, как нагло смотрела, заводило и злило одновременно. Мне до боли в суставах хотелось ее сломать, запятнать и испачкать ее чистоту, сменить запах ванили на запах крови. Хотелось, чтобы она страдала и рыдала каждый день. И потом…потом, чтоб Воронов знал, как она несчастна, и ни черта не мог сделать. Чтоб ему было больно каждый долбаный день…Но это будет потом. Сначала она ляжет под меня, лишится девственности и забеременеет моим ребенком. Только потом Воронов узнает, где она и чья она теперь.

И меня затрясло, когда я понял — она знает, кто я такой. Знает, кто такие Нармузиновы. И в ее глазах вспыхнул ужас. Мне понравилось намного больше, чем дерзкий вызов и презрение. А еще…еще я не думал, что посмотрю на нее, как на женщину. Что может возбудить в почти ребенке, который младше меня на чертову тучу лет, годится мне в дочери? Но, блядь, я посмотрел. Я не просто посмотрел, а ощутил, как дернулся член у меня в штанах и поджались яйца, когда увидел это ангельски-невинное личико с такой уверенностью утверждавшее мне, что ее отец заплатит…А потом посмотрел на ее губы. Такие по-детски пухлые, такие сочные. Представил, как поставлю ее на колени и упрусь членом в этот рот, и как она невинно его откроет, принимая меня. С этой мыслью набросился на ее губы, кусая за нижнюю так, чтоб ощутить привкус ее крови во рту. Какого-то хрена мной овладел дьявольский голод, какая-то нечеловеческая похоть.

В душе, поливая ее холодной водой и видя, как мурашки собираются на ее коже и как стягиваются в тугие узелки соски, я готов был придавить ее к кафелю, задрать ее юбку и взять прямо там. Но. нет, сука, нельзя. Все будет по правилам. Я ее отымею и вышвырну в окно окровавленную простынь. Саид Нармузинов соблюдает законы семьи. И эта сучка станет ее членом, станет моей настоящей женой. В этом весь долбаный смысл всего этого фарса. Воронов забрал мою дочь. Баш на баш. Я заберу его дочь и сделаю все, чтоб он потерял ее окончательно и бесповоротно. И иногда это хуже, чем смерть…Умерших можно оплакать, умершим можно принести цветы. А когда ты отвергнут своим ребенком, когда ты даже приблизиться не смеешь — это непроходящая боль, это стыд, это грязное пятно и кровавая рана.

И сейчас, глядя на нее в белом свадебном платье, я опять видел ненавистное и такое притягательное белое. Оно почему-то излучало для меня опасность. Оно могло меня испачкать своим светом. А мне хорошо в моей тьме. И, скорее, я затяну ее в свою яму…

Отрезвил ее хохот, ее проклятый, отвратительный хохот, как будто маленькая сучка насмехается надо мной. Схватил сзади за локоть, сдавил с такой силой, что ощутил тонкие кости.

— Прямо сейчас винтовка моего снайпера смотрит на твоего отца и выбирает, куда пустить пулю ему: в сердце или в голову. Скорей всего, с пулей в сердце он будет намного красивее смотреться в гробу…Или тебе все равно, Лайнчим[1]?

В ужасе посмотрела на меня своими кристально чистыми голубыми глазами… и я вдруг подумал, что именно так и выглядит смерть. Нет, она не черная, не страшная. Она белая, у нее ледяные глаза, ледяная кожа, и она ослепительно красива. Потому что ее ледяные щупальца пробираются хрустальной паутиной к моему сердцу и скребут по нему своими смертоносными щупальцами…Это она порождает во мне мысли о том, что слишком красива, о том, что у нее прекрасные длинные ресницы, о том, что я хочу знать, чем пахнут ее волосы.

— Я… я согласна.

Шепчет едва слышно, а потом ставит свою подпись. И я думаю о том, что сегодня ночью отымею саму смерть, и тогда ни одной мысли о ее ресницах меня не посетит. Потому что она станет просто очередной телкой, которую я вые**ал.