Глава 18. Дарина. Макс

Глотая слезы, сжимая руки в кулаки, я пошла за ним в дом. Меня трясло, он ушел от разговора, уклонился, как он всегда это любит делать. Недосказанность — его конек, а я ненавижу, когда остается неясность. Я хотела получить ответы на свои вопросы. Я хотела понять, что сейчас происходит. Почему мне запретили выходить из дома? Почему я не получила ни одного объяснения. Поднявшись по лестнице, я остановилась у кабинета мужа. Я слышала все, что он говорил Денису. Слышала это ледяной тон, звук удара…эти вкрадчивые нотки, от которых у всех начинало биться сердце в горле от страха, от паники. Максим Воронов страшен в гневе, и я об этом никогда не забывала, но сейчас мне стало жаль этого паренька. Он ни в чем не виноват. Я заставила его открыть ворота. И я обещала, что с ним ничего не случится, если он выполнит мой приказ. Получается, я солгала. Мой муж лишил меня возможности отдавать приказы в этом доме. Денис выскочил из кабинета, и я почувствовала, как внутри поднимается волна злости.

После встречи с Оксаной на душе скребли кошки. Да, я была в шоке, когда мне запретили выезжать из поместья, но все еще находилась в неведении. В своей ракушке, в которой тепло и уютно, в иллюзии, которую мой муж поддерживал во мне это время…в то самое время, когда за гранью нашего мира все рушилось, взрывалось, горело.

Оксана рассказала мне то, чего не сказал Ник, то, о чем не заговорил со мной Андрей. Мы больше не семья. Мы какие-то жалкие клочки, разорванные и раскиданные по разные стороны баррикад. Брат и Фая недоступны, и от волнения я не нахожу себе места, Ник тоже не отвечает на звонки, вокруг меня хаос, от которого начинается паника и лихорадка. Словно…словно они против нас. Или мы — против них.

И сейчас мною все же овладел гнев, я редко испытывала эту глухую ярость, пожалуй, последний раз я злилась так ещё там, в горах. Мои брат и муж все решили. Оба. Точнее, одни. Без нас. Оксана сказала, правда, что решение принял, скорее, Макс. И никто не подумал обо мне, о моих чувствах, о чувствах Лексы, Фаи, о наших детях, нас разделили. Я прекрасно понимала, что это означает — это разделение семьи. Это полный разрыв и граница между территориями. Хрупки мир в отношениях с, тем не менее, сильным совместным бизнесом, которые достались нам такой страшной ценой, снова под угрозой. Спустя годы после нашего знакомства с Максом и Андреем мы там, где начинали, и хуже всего — я посередине всего этого. Я на грани. Это жестоко. Не знаю, какие политические игры они затеяли, с чем не согласился Максим, но я все же не на его стороне. Впервые я не поддерживаю и не принимаю это решение — семью нельзя разделять, мы сильны, потому что вместе, потому что братьев Вороновых уважают и боятся не только у нас в стране, но и в Европе. С нашей силой считаются очень многие, а теперь…мы слабы по одиночке. Зачем Макс так поступил? Почему? Я больше не хочу быть в стороне, я хочу понимать, какого черта здесь происходит, и я потребую объяснений. Если он решил все за меня, я хочу знать, почему я должна принимать это решение и почему он не посоветовался со мной?

* * *

Я толкнула дверь кабинета и увидела, как муж метнул на меня горящий взгляд и тут же отвернулся к бару, доставая бутылку виски.

— Мы не договорили, Максим. Не нужно уходить от разговора. Теперь ты наказываешь охранников? За мое своеволие? Они не виноваты, что по статусу должны подчиняться и мне тоже! Они не знают, что ты вдруг решил отобрать мои права хозяйки этого дома!

Он слушал меня, а сам наливал себе виски в бокал. Повернул ко мне голову и лениво произнёс:

— Я наказал его не за твоё, а за собственное своеволие. Ему был дан чёткий приказ. Он его не выполнил. Даша, какая разница кто по ту сторону забора? А если бы твоя подруга приехала не одна и привела за собой наших врагов, и тебя бы застрелили или похитили?

Я задохнулась от его слов и уже собралась ответить, но он остановил меня:

— Неважно, кто и зачем. Важно, что он не послушался меня. Милая, я раньше и за меньшее мог глаза выколоть.

— Максим, ты понимаешь, что унижаешь меня этим, выставляешь бесправной в этом доме? В нашем доме! Ты разругался с братом, ты рвешь меня на части, и я должна делать какой — то нелепый выбор!

Он криво ухмыльнулся:

— Ты уже не в первый раз оказываешься в такой ситуации. А свой выбор ты сделала уже давным-давно! И теперь уже поздно менять своё решение. Ты со мной. И делаешь всё так, как я скажу! И, Дарина, желательно без лишних вопросов!

— Максим, что происходит? Ты отдаляешься от меня. Ты…я не узнаю тебя. Ты …как чужой, Максииим. Почему?

Мне казалось, я задыхаюсь, казалось, что сейчас в этой комнате пусто, и хоть он и стоит в нескольких метрах от меня — он далеко, не со мной, не рядом.

Макс подошёл ко мне и вдруг, прижавшись лбом к моему лбу, прошептал:

— Я не чужой, малыш! Я всё тот же. Ты забыла, кто я? Я такой, какой я есть, и не жди от меня иного.

Мне до судороги захотелось обнять его рывком, спрятать лицо у него на груди и зарыдать. Это было временное облегчение, вот этот его голос, вот эти слова, а потом снова тот запах духов…чужих. Воспоминание о его руках на ЕЕ талии. Да, мне показали это фото. Вот эти самые руки, родные руки. Которые сейчас касаются моих плеч. В этот момент стало невыносимо больно. Я отшатнулась от него и, глядя в глаза, срывающимся голосом тихо сказала:

— Я никогда не забываю кто ты. Ты не даешь мне забыть.

Я вышла из кабинета, чувствуя, как слезы все же катятся по щекам. Есть вещи, через которые переступить невозможно.

Я могу простить ему все, но я не прощу вот этого дикого чувства безысходности, когда я должна выбирать между ним и братом. Это невыносимо. Это сводит меня с ума. Даже то, что я видела его с той женщиной, все меркнет, перед чувством этой безысходности. Макс запретил кому бы то ни было появляться на территории поместья, он обращается со мной как со своей вещью, и он напомнил мне, что я должна его бояться. Нет, хватит, я не боюсь, я видела от него слишком много боли, чтобы ломаться каждый раз, когда он приказывает мне или звереет, не сдерживая эмоций. Я, наверное, уже прошла тот этап, когда дрожала от его гнева. Сейчас я хотела одного — уехать к детям. Рядом с ними меня не будет пожирать тоска, я не буду видеть, как начинается война между двумя мужчинами которых я люблю, самыми главными мужчинами в моей жизни — моим старшим братом и моим мужем.

Я не приму твоих решений Максим, ведь ты не принимал в расчет мое мнение, мои чувства, мою боль и тоску.

Я вернулась к нам в спальню, несколько секунд смотрела на нашу постель, а потом решительно вышла оттуда и направилась в комнату Таи. Завтра прикажу слугам оборудовать для меня в доме другую спальню. Я больше не буду безропотной овцой на заклании, я тоже имею право голоса и право, чтобы с моим мнением считались.

Я вошла в детскую и заперлась на ключ изнутри. Да, он разнесет дверь в щепки, если решит зайти, но он будет знать, что я этого не хочу. Бросилась на постель, и, инстинктивно обхватив подушку руками, зарыдала. Я еще не понимала, что это начало конца. Начало моего осознания того, кто такой на самом деле Максим Воронов, и что я значу для него. Приоритеты были расставлены и я…я далеко не на первом месте в его списке жизненных ценностей, я, скорее, приложение к вальяжной жизни хищника, легкая добыча, которую можно легко заманить в свои сети.

Но и я изменилась, Максим. Я выросла рядом с тобой. Я уже не та девочка, которая смотрела на тебя восторженными глазами и внимала тебе как Богу. Я взрослая женщина и не хочу, чтобы ты ломал меня, подминал под себя. А ты и забыл об этом. Я устала. Я хочу жить, дышать улыбаться, смотреть, как растут наши дети, и быть счастливой. Только я почему-то не уверена, что ты сможешь мне все это дать, потому что моя любовь к тебе, она как безумие, которым горит моя душа, а ты…ты убиваешь меня ядом жестокого безразличия, но ведь всегда есть предел…когда любовь может умереть, захлебнуться в агонии…и я …я боюсь утонуть в пустоте. Я боюсь разочароваться в тебе…

* * *

Когда я выходил из душа, я уже знал, что Дарины нет в нашей спальне. Так уж сложилось: я всегда чувствовал кожей её присутствие рядом. Сейчас же я ощущал лишь холод пустой комнаты вокруг себя, и откуда — то появилось нестерпимое желание найти её. Найти Дарину и успокоить. Я знал, что она чувствует. Я читал это в её глазах, позе и словах. Моя девочка не просто обижена, она в полной растерянности от того, что не понимала происходящего. Я ощущал собственным телом ту боль, что сейчас терзала её, разрывая Дарину буквально пополам.

Обо всём этом я знал и без её слов. Вот только не мог ничего сделать, чтобы изменить это состояние. Пока не мог. Вопрос о том, чтобы рассказать все подробности нашего со Стефаном плана моей жене, даже не стоял. Узнай, она, что я задумал, ни за что бы не согласилась со мной. Более того, уверен, стала бы мешать в осуществлении задуманного.

А то, что мой план уже совсем скоро вступит в действие, я понял после звонка Алексея Волкова. В котором помощник Зарецкого сказал, что согласен обговорить сделку и утихомирить вражду между людьми Графа и другими группировками. Что же, Воронов, неплохо поработал! Вот только даже это не приносило облегчения. Наоборот, всё больше сжималось сердце от предчувствия беды большей, чем сейчас угрожала нам. Долбаная интуиция!

Правда, подлый и хитрый лис уточнил, что за это он потребует кое-что и от нас, притом официально. А это значит, что он готовится выторговать себе нехилые дивиденды с заключения этого соглашения. Надо будет немедленно вызвать к себе Стефана и всё-таки подготовить и свой вариант договора.

Всё это я обдумывал, пока шёл по коридору в сторону комнат детей. Я знал, что Даша в одной из них. Она всегда в моменты меланхолии приходила туда, даже если самих детей не было дома. Заглянул в комнату сына, и, убедившись, что она пуста, подошёл к маленькому царству моей принцессы.

Я дёрнул ручку, но она не поддалась. Вот это сюрприз, Максим! Меня захлестнуло бешеное желание сломать эту грёбаную дверь к чертям собачьим. Зайти в комнату и напомнить Дарине, как я ненавижу запертые двери. Я чувствовал, как кровь со скоростью света гнала по венам. Твою ж мать! Она отлично знает, что какая-то хлипкая деревяшка для меня не преграда! Просто таким способом решила показать мне моё место. Я уже занес руку, чтобы снести это препятствие, но в последний момент остановился.

Если она хочет поиграть в обиженную невинность в последние дни нашего совместного пребывания, то пусть так и будет! Я развернулся и пошёл обратно в спальню, напоследок громко бросив ей:

— Это был твой выбор, Дарина!

Намного позже, уже после телефонного разговора с Радичем, в котором приказал ищейке достать мне всю информацию о Софии Волковой, я сидел в кабинете, заливая в себя один за другим бокалы виски и борясь с желанием подняться наверх к Дарине. К этому времени я уже пару раз набирал номер Андрея, но упрямый сукин сын, похоже, включил меня в чёрный список. Хотя, наверное, это всё — таки произошло не сейчас. Иногда казалось, что брат меня из этого списка даже и не исключал.

Конечно, чего греха таить, подобное чаще случалось всё же по моей собственной вине. Когда решения принимались вот так. Единолично. Только, как показали события трёхгодичной давности, иногда из — за необдуманных или же эгоистичных действий одного страдают сотни и даже тысячи невинных.

Этого дерьма я сполна наелся в последней войне против Зарецкого. Теперь подобное предстоит сделать Андрею. Не было ни капли сомнений в том, что Граф сейчас совершает те же ошибки, что и я не так давно. Вот только, как говорится, со стороны всегда легче увидеть чужие промахи.

Уже завтра я подпишу с Волковым контракт и официально стану не только отделён от брата в глазах общества и, что важнее, Зарецкого, но и стану, в какой-то мере, его прямым конкурентом. Конкурентом за власть, влияние, бизнес. Для Андрея я стану подлым предателем, ради корысти поправшим принципы нашего отца. А Даша убедится в который раз, что тот, кого она полюбила, не что иное, как придуманный ею самой образ.

И в такой ситуации время играло против меня. Чем больше я тянул с тем, чтобы отправить Дарину в наш второй дом, который только недавно отремонтировали, тем больше становилась вероятность неблагоприятного исхода всей этой истории для нашей семьи.

* * *

Вчера мы подписали с Волковым договор о сотрудничестве и объединении бизнеса. София тёрлась об меня, как голодная кошка, совершенно уже не стесняясь присутствия папаши и Стефана рядом. Всё шло по накатанной. Именно так, как я и планировал. Вот только сейчас, сидя в одиночестве в собственном кабинете, я не чувствовал никакого удовлетворения на этот счёт. Каждый шаг вперёд, что я делал для достижения поставленной цели, отбрасывал меня на пять или десять шагов назад в отношениях с любимой женщиной.

Прошло два дня с момента той ссоры, а мы с ней не перекинулись ни словом. Это было не просто тяжело. Это было больно даже на физическом уровне.

Думаю, такую боль можно сравнить с мукой умирающего от жажды человека. Когда он сидит напротив целого графина с кристально чистой прохладной водой, но не может утолить своей жажды, потому что его отделяет от вожделенного желания непробиваемая прозрачная стена.

Примерно подобное чувствовал и я. Вот только в нашем случае это было тяжелее вытерпеть. Потому что эту самую стену воздвиг я. И только мне по силам было снести её. Да мне это было по силам…Но в то же время я не мог, я мать его, не мог ее раскрошить, взорвать, разбить, потому что там за этой самой пресловутой стеной, нас ожидала целая бездна крови, боли и потерь…страшных потерь, невосполнимых.

Мне доложили о приезде Стефана. А после появился и сам ищейка. Эта кличка прекрасно подходила моему верному другу…пожалуй единственному за долгие годы, который поведал о последних событиях в том мире, в котором оставался Андрей, и отчитался по заданным ему ранее вопросам об Софии. Также он рассказал и о том, какие нам предстоит заключить контракты с учётом нового положения и новой группировки. МОЕЙ группировки.

Подошёл к бару и предложил Радичу виски, заранее зная, что он откажется. Тот вдруг прервал свою речь о договорах и осторожно поинтересовался о том, как поступить с теми наблюдателями, что оставались в доме каждого из членов моей семьи. Хороший вопрос, если брать во внимание тот факт, что в мятежное время остаются единицы тех, кому можно безоговорочно доверять. Я сел в кресло и, пожав плечами, прикурил сигару. Прищурился, глядя на Стефана. Просто образец невозмутимости. Готов голову дать на отсечение, что у него в мозгу постоянно крутятся тысячи шестерёнок, но вы никогда не увидите этого. Только те эмоции, которые он считает нужными показать. А Радич таковой признаёт только одну — полную невозмутимость.

Выдохнул дым в потолок:

— Пусть остаются на местах. Наблюдение за ними не прекращай. И насчёт Андрея…Не поверю, что ты не сможешь найти хотя бы одного способного человека, который мог бы регулярно поставлять нам информацию из графской резиденции, — я поморщился, заметив секундный блеск в его глазах, — вернее, из особняка Воронова. На этом всё, Радич. Ты свободен.

Опустошил бокал и, машинально потянувшись за бутылкой, остановил собравшегося уйти, Ищейку:

— Кстати, Стефан, ты должен будешь совсем скоро отвезти Дарину в новый особняк в горах. Да, в сопровождение ей отправь своего бывшего зама…как там его…Дениса. Думаю, после преподанного недавно урока парень горит желанием доказать, что он исправился.

Радич коротко кивнул и склонил голову на бок, во взгляде появилась заинтересованность:

— Всё — таки, Максим, ты решил…

— Именно. Будем придерживаться плана с Софией Волковой…Которая, — саркастично усмехнулся, — совсем скоро станет твоей новой госпожой.

Стефан ушел, и практически сразу я услышал лёгкие шаги Дарины за дверью. Вот она, видимо, в нерешительности остановилась. Сердце галопом понеслось вскачь. Пришла. Сама. В груди вспыхнула надежда на примирение. Пусть хотя бы ненадолго. На пару дней. На день. Но день, который мы проведём вместе. В любви и нежности, но никак не в ненависти или презрении друг к другу.

— Входи, Даша. Не заперто.

Дверь осторожно открылась, а у меня вдруг задрожали руки от болезненной тяги прикоснуться к ней вот такой, ранимой и грустной. Залпом опустошил бокал и выкинул его в камин. Даша всё так же стояла возле двери, не решаясь подойти ближе.

— Полагаю, игра в молчанки окончена? Пришла поговорить? Созрела?

Я специально говорил грубо, стараясь обидеть её. Либо так, либо я сам брошусь к ней…

Она многозначительно посмотрела в сторону бутылок, выстроившихся на столе. Осуждает…Ухмыльнулся:

— Не думаю, что ты пришла ради лекции по поводу вреда алкоголя для моей несчастной печени?

Она вздёрнула подбородок вверх:

— Я пришла сказать, что я уезжаю к детям.

Надежда на примирение лопнула с громким хлопком, резонансом по нервам, и так натянутым до предела.

Улыбнулся, стараясь скрыть дикое разочарование:

— Даже так? Охренительно! Я как раз собирался предложить тебе уехать.

— Значит, ты уже и это решил за меня? Спасибо, что так заботишься обо мне. Угадываешь все мои желания.

В голосе тонна презрения. Прикусил щеку с внутренней стороны. Играем до конца, Воронов. Нет времени для сантиментов.

— Я стараюсь. Я очень стараюсь угодить тебе.

Чёрт, девочка, знала бы ты, чего это стоит мне, как меня выворачивает изнутри, как хочется крушить всё вокруг от безысходности и бессилия что — либо изменить.

— Конечно, ведь я принадлежу тебе, — она шагнула ко мне, — и ты мною распоряжаешься, как тебе вздумается, как своими вещами. Это я не могу распоряжаться тобой, а тебе все позволено.

Захотелось громко расхохотаться. Я перестал распоряжаться своей жизнью по собственному усмотрению много лет назад. С тех самых пор, когда одна маленькая взбалмошная девчонка, вынудила меня поступить так, как было выгодно ей. Именно с того времени я перестал принадлежать самому себе.

Но вслух я произнёс совершенно обратное:

— Даша, неужели за все эти годы ты не поняла одной непреложной истины: да, ты принадлежишь мне! А вот Максим Воронов не принадлежит никому!

И по хрен, что сам десятки раз ей говорил обратное. Сейчас она не вспомнит. Или же поверит, что это была ложь. По хрен. Снова.

Она резко побледнела и срывающимся голосом произнесла:

— Я рада, что ты мне напомнил. Только скажи мне, Макс, разве брак подразумевает принадлежность в полном смысле этого слова? Брак подразумевает рабство? Игру в одни ворота? Я не подписывала договор с работодателем, я не продавала тебе авторские права на меня! Я выходила замуж за любимого мужчину, а не за Хозяина. Если ты считаешь меня своей вещью, Макс, — ОНА нарочно не называла меня Максимом или своим Зверем, — То ты очень сильно ошибаешься. Я принадлежу тому, кто принадлежит мне. И эта принадлежность не мое тело, а моя душа, мое сердце. Если твоя душа и твое сердце никогда не были моими, то мне искренне жаль, что я настолько заблуждалась в тебе.

Какой-то бред…какая-то странная, непонятная ни одному из нас постановка. Весь этот диалог. Потому что…мы ведь проходили это уже? Почти. Вскочил с кресла не в силах усидеть на месте. Но и смотреть в её глаза не мог. Отвернулся к окну. Хотелось заорать, что, да, она заблуждается в отношении меня. И кто, как не она, знает, что я весь принадлежу ей. Сколько раз уже это доказывала наша же грёбаная жизнь. Вот только ни один не сдаёт назад. Я — потому что мне нельзя назад. Там, за спиной слишком вязкое, слишком опасное болото, в которое нельзя позволить вступить ЕЙ. А она…Она, да, ошибается. Но не в том контексте, что ей представлялся. Хотелось встряхнуть её за плечи и трясти так долго, пока в ее глазах не исчезнет ненавистное мне выражение недоверия. Это не могло быть правдой. Иначе не пошла бы она из-за меня тогда в тот проклятый аул где я ее чуть не потерял…Иначе не простила бы тогда, когда я сам себя не прощал.

— Да! Брак подразумевает принадлежность! — Я развернулся к ней, и она от неожиданности отступила на несколько шагов назад, — Если мы говорим о тебе! И ты не хуже меня знаешь, что принадлежишь мне во всех смыслах этого слова! Твоя душа, твоё сердце, твои глаза, твоё роскошное тело. Даже твои мысли безоговорочно принадлежат мне! Ты принадлежишь мне, Даша, и это не обсуждается!

Она скептически поджала губы, а мне вдруг до боли захотел прижаться к ним своими и целовать их, терзать, кусать, врываться в её рот языком, чтобы не говорила, чтобы дышала мне в губы, и я жадно пил её дыхание.

— А вот, что касается твоих слов об игре в одни ворота, то ответь мне на один вопрос, любимая: как может кто-то принадлежать тебе, если он не принадлежит сам себе? Я не отрицаю свою любовь. Я, скорее, мог бы отрицать существование солнца или луны. Поверь, малыш, мне легче отказаться от крови, чем от тебя. Но запомни: можно приручить Зверя, но нельзя забывать, что он никогда и никому принадлежать не будет. Это не его прихоть. Это его натура!

Она разочарованно усмехнулась и медленно выдохнула:

— Макс, я всегда знала, что ты очень самоуверен. Только почему ты считаешь меня все той же маленькой девочкой, на которой ты женился давно? Рядом с тобой я могла многому научиться. Ты так не думаешь? Я принадлежу тебе вместе с мыслями и всем остальным — звучит потребительски, не находишь?

Проклятье! Нет ничего сложнее, чем говорить с тем, кто не слышит твоих слов!