Глава 17

Егор

Сознание переворачивалось. Статьи, намёки, так и оставшиеся между слов. Её сын и этот снимок…

– Зачем, Лина? – спросил тихо.

Из самой глубины души поднималась такая ярость, какой я не чувствовал ещё ни разу. Всё, что было до этого момента, и в сравнение не шло. Десять грёбаных лет я жил с бесконечным чувством вины, с мыслью, что не уберёг её. Десять, блядь, лет!

– Ч-что… – Её побелевшие губы дрогнули. – Какая…

– Я должен был давно догадаться! Должен был, блядь! Как только увидел Тимоху! На хрена ты врала?!

– О чём ты должен был догадаться?! – К ней вернулся голос. – Ты не в себе!

– Я не в себе?! – Я схватил её за кофту и скомкал в кулаке ткань. Скомкал бы и женщину, которую когда-то потерял. – Я?!

Глаза её сверкнули. Она впилась ногтями в мою руку. Резко, сильно. Губы скривились, мягкие черты лица стали жёстче. Уверенность пошатнулась, когда мой взгляд упал на шрам. И всё-таки нельзя было идти на попятную. Не в этот раз. Десять лет назад я так и не настоял на встрече с её сестрой. Пришло время сделать это сейчас.

– Ты никогда не показывала мне фотографию своей Полины! – прорычал я ей в лицо. – Никогда, чёрт тебя подери!

Она рванулась. Я ещё крепче, до треска сжал кофту.

– Она вообще была, эта Полина? Что молчишь?!

– У тебя крыша поехала?! – закричала она и принялась неистово вырываться.

Плечо пронзала боль, но я не отпускал. Лина шипела, пыталась впиться в меня ногтями. Я схватил её за волосы и заставил поднять голову. Её ресницы дрожали, но… Проклятье, в глазах стояли слёзы! Что всё это значит?! Что, блядь?!

– Ты спрятала от меня сына! На хрена?! Что у тебя в голове?! Это не я спятил, а ты!

– Ангелина умерла! – закричала она ещё громче. – Она умерла, Егор! Умерла! Умерла! Умерла!!!

Каждое её «умерла» вонзалось в меня острым клинком. Слёзы вырвались у неё из глаз и покатились по щекам. Осталась только непроглядная ярость.

– Я тебе не верю!

– Да мне плевать!

– Если она умерла, где её могила?! Где похоронена твоя сестра?!

Не выпуская сам уже не знаю кого, я сорвал с вешалки пальто. Своё, потом её.

– Поехали! – рявкнул, таща вырывающуюся Лину к двери.

– Куда?! Я никуда не поеду!

Её ногти всё-таки вонзились мне в руку. Чёрт! Зашипел сквозь зубы.

Она бросилась к кухне. Остановилась в дверях и закричала:

– Я никуда с тобой не поеду! Ты псих! Ты… Ты помешался на ней! Ангелина умерла! Твоя девочка Ангел умерла!

– Так докажи мне это!

Я рванул к ней, чтобы поймать, но Лина отскочила, мотнув головой. Я оглянуться не успел, как в руках её оказался нож. Лезвие блеснуло.

– Положи. Что за идиотизм?

Она, похоже, сама не понимала, зачем схватила его.

– Убирайся отсюда! Катись к Ангелине, раз она тебе везде мерещится! Я… Я не она! Не она, понял?! И Тим не твой!

Слёзы текли градом, руки у неё тряслись. Нож упал и, воткнувшись кончиком лезвия, завис так на секунду. Лина схватила что-то со стола и запустила в меня. Компьютерная мышка… За ней ещё что-то. Потом вдруг затихла. Остались только тихие всхлипы.

– Тебя не было, когда ты был ей нужен. Ты не появился. Ты… Ты никогда не появляешься, когда нужен! – всхлипывая, выдавила она. – Ты не появился, а она умерла.

Это «умерла» стало точкой невозврата. Ещё одного я бы не выдержал. Вылетел из квартиры и, не разбирая дороги, сбежал на первый этаж. Умерла? Умерла, чёрт подери?! Приглашение в клуб Кузнецова, статьи… Сидя в комнате, я слышал почти весь её разговор с Богатырёвым. Проклятье!

– Проклятье! – процедил, заводя двигатель.

Сорвался с места. Визг тормозов резанул по ушам. Набирая скорость, достал телефон и нашёл скинутую Линой фотографию. Русые волосы, взрослый колючий взгляд. И глаза синие. Синие, блядь! Моему сыну девять лет, и я, как последний недоумок, девять лет смотрел на чужих пацанят, считая своего мёртвым. Проклятье!

– Сука двинутая, – процедил, отшвыривая телефон.

Случайность? Да какая, к чертям собачьим случайность?! Бросил взгляд в зеркало заднего вида и хмыкнул. Если этот парень не мой, значит, близнец есть не только у Лины, но и у меня. И этот грёбаный близнец сделал её сестрице пацана в одно и то же со мной время.

Я должен был побывать на могиле. Давно должен был. Поэтому набрал Макса и, не здороваясь, рявкнул:

– Выясни, где похоронена Ангелина. Ангелина Александровна Пепелева. И… заканчивай с поисками журналистки.

– Что случилось? – Видимо, это относилось ко всему разом.

– Потом. Но если ты насчёт последнего…

Какой-то недоумок попытался сунуться между мной и задом едущей впереди машины.

– Говнюк, блядь! На тот свет захотелось?! – Я ударил по рулю. Само собой, повторять попытку дебил не осмелился. Я поглубже вдохнул. – Я нашёл её, Макс. Но давай всё это потом. Сейчас мне нужно знать, где могила Ангелины.

Сколько на это уйдёт времени, я не имел понятия. Возможно, много. Трудно отыскать то, чего нет. И всё же уверен до конца я не был. Может, тренерская падчерица права? Может, я в самом деле рехнулся? Существовало ещё два способа получить ответы. Один из них – пойти к Кузнецову. Но этот вариант я оставил как запасной.

– Начинать надо не с конца, а с начала. – Я резко свернул в сторону.

Да, именно так. С начала я и начну.

Вышедшей ко мне женщине было за шестьдесят. Полноватая, с усталым круглым лицом и похожими на мочалку волосами, она тем не менее не вызывала неприязни.

– Расскажите мне про сестёр Пепелевых, – попросил я, как только она завела меня в кабинет, на двери которого красовалась табличка с именем.

Достоевская Раиса Ивановна. Так звали женщину, которая, я надеялся, сможет заполнить пустоты и щели прошлого. Десть лет назад наша с ней встреча так и не состоялась. Что же, пришло время это исправить.

Директриса детского дома озадачилась. На лбу появилась морщинка, добавившая ей ещё несколько лет.

– Простите, Егор, у меня много воспитанников…

Ожидаемо. Я положил перед ней нашу с Линой фотографию. Уходя от Полины, забрал её в последний момент.

Достоевская взяла фотографию. Рассматривала долго, продолжая хмуриться. Пока я ждал, её помощница сказала, что директриса сидит на этом месте уже больше двадцати лет. Так что однозначно сёстры попали сюда при ней.

– Возможно, так вы вспомните быстрее. – Я незаметным движением подложил под папку на её столе крупную купюру.

– Возможно, но дело не в этом.

Как ни странно, алчности в её взгляде не было. От денег она не отказалась, но и энтузиазмом не воспылала.

В кабинет постучали. Сразу же дверь приоткрылась, в проёме показалась помощница.

– Ефремов в отделении, – сказала она.

Директриса выругалась. Я напрягся. Мне нужны ответы, чёрт возьми! Кем бы этот Ефремов ни был, в ментуру он загремел не вовремя.

– Что на этот раз?

– Кража. Боюсь, договориться в этот раз не получится.

Пока они переговаривались, я молча слушал. Наконец помощница ушла. Директриса извинилась. Стало ясно, что сейчас она попросит меня прийти в другой раз.

– Давайте так, Раиса Ивановна, – опередил её. – Я помогаю вам с вашей проблемой, а вы рассказываете мне о сёстрах. Вы должны помнить их. Близняшки Пепелевы. Младшая…

– Я помню, – перебила она. – Только почему вы говорите о сёстрах?

Теперь нахмурился я. Она отдала мне фотографию и устало вздохнула.

– Вы правда сможете помочь Алексею? Парню пятнадцать. Вроде всё хорошо было, а потом как бес в него вселился. Третий привод за два месяца. Сперва драки, теперь вот…

Очевидно, Алексеем звали того самого Ефремова. Я утвердительно кивнул. На лице Достоевской отразилось облегчение.

– Спасибо.

– Так что с Пепелевыми? Расскажите мне про них.

– Да не было никаких Пепелевых.

– В смысле не было?

Голову сдавило. Череп будто обхватили стальным обручем. Директриса взяла у меня снимок.

– Это Ангелина Пепелева. Я хорошо помню её. Сложная девочка…

Качнув головой, она посмотрела в пустоту. На несколько секунд повисло молчание.

Достоевская задумчиво протянула мне фотографию.

– Она попала к нам, когда ей было тринадцать. Да, тринадцать. Замкнутая, всегда одна…

– Подождите, а сестра? Полина? Они же всегда были вместе.

Директриса посмотрела на меня, как на идиота.

– Вы, скорее всего, знаете, что родители Ангелины погибли в аварии?

Я утвердительно кивнул.

– Так вот и Полина погибла вместе с ними. Выжила только Ангелина.

Как дошёл до машины, не помнил. Всё было, словно в тумане. Полина Пепелева погибла вместе с отцом и матерью. Их похоронили на семейном участке находящегося чуть ли не в центре города кладбище. Пока я решал проблему с подопечным директрисы, она нашла кое-что для меня. Снимок, сделанный на Новый год, когда Лине было четырнадцать. В несколько рядов выстроившиеся воспитанники. Долговязая девочка с серьёзными глазами и в чёрной водолазке. Ангелина Пепелева.

– Да, Макс, – ответил я, откинувшись на спинку сиденья. Закрыл глаза и потёр веки пальцами.

– Две новости. Первая – проблему с парнем, о котором ты говорил, я решил.

– Отлично.

– Вторая: нашёл номер участка. Сейчас скину тебе.

Телефон брякнул, как только мы договорили, но спешить было некуда. Уже некуда. Каждое движение – как в мутной воде. Каждая мысль, как в мутной воде.

Пока ехал к кладбищу, не думал ни о чём. Как всё это могло случиться? Как, блядь?! Кто та девочка, которую десять лет назад я привёл в свою квартиру? Которую полюбил, которой, улетая, сделал предложение?! Ангел или зеленоглазая ведьма? Что у неё в голове, если она провернула такое?

Здравым оставалось одно: сын. Тимоха.

Участок оказался заросшим, но не заброшенным. За оградой, возле которой я остановился, – две надгробные плиты. Одна совсем старая, другая из светлого мрамора. Между ними – скульптура ангела со сложенными крыльями. Ни фотографий, ни гравировок с лицами. Одни только имена и даты.

На новой плите было три имени: одно мужское и два женских. Мужское рядом с женским. И ещё одно женское, под ними. Как подведённая черта.

«Пепелева Полина Александровна». Потом – даты рождения и смерти.

Впившись взглядом в плиту, я сжал ограду. Умерла не Ангелина. Умерла Полина. И случилось это, когда ей было тринадцать.

– Вот мы и познакомились, Полина, – сказал я, зайдя на участок. Положил на могилу мягкого зайчонка. – Жаль, что только сейчас. Очень жаль.

Ангелина

Только он вышел, я бросилась к двери. Один за другим заперла замки, но этого было мало. Что бы я сейчас ни сделала, было бы мало.

Лихорадочно осмотрелась вокруг. Лёгкие жгло, дышать было трудно. Разве что едва уловимый запах гари становился сильнее.

– Нет… – прошептала, глядя на танцующий возле входа в кухню огонёк. С другой стороны вспыхнул ещё один.

– Нет! – Я крепко зажмурилась.

Вдох – выдох. Ещё один глубокий вдох. Когда открыла глаза, огня не было. Я в последний раз вобрала в лёгкие воздух, а на выдохе зажала рот рукой.

– Ты не должен был… – Слова кололи горло. Я замотала головой, прижалась к стене и съехала вниз. – Не должен…

Где-то в квартире звонил телефон. Я слышала мелодию, но не могла заставить себя подняться. Подтянула ноги ближе. Снова огонёк – дорожка огоньков в коридоре. Один из них подобрался прямо к моей ноге.

– Перестань! – процедила, плача.

Огонёк покачнулся. Поскуливая, подтянула ногу ещё ближе. Пламя стало сильнее, а потом померкло. Зато вспыхнуло на стене, на другой.

– Перестань! – истошно закричала я и кинула в язычок тапок.

Огонь пропал. Сердце колотилось, губы были солёными. Телефон зазвонил снова. Сколько времени? Где Тим?

С трудом заставила себя встать. Дошла до кухни. Мобильный лежал рядом с ноутбуком. На дисплее – фотография сына. Русые волосы, голубые глаза…

– Ангелина умерла, – всхлипнула я и заплакала уже потихоньку. – Умерла. Ты ничего не знаешь, Егор.

– Мам, ты почему трубку не берёшь? – возмутился сын, едва я нажала «ответить».

Включила воду. Не услышит? Не поймёт? Мой мальчик…

– Я… Я не слышала, – выдавила с трудом. В горле першило, как от едкого дыма. Убрала за ухо волосы и отдёрнула руку, наткнувшись на старый шрам. Схватила ртом воздух, изо всех сил пытаясь справиться с рыданиями.

– Ты в ванной, что ли?

– Угу.

Я прибавила воду. Только бы он ничего не понял. Только бы не услышал.

На заднем фоне раздавались голоса. Я смотрела на льющуюся воду и представляла, как она убивает огонь. Как один за другим тушит адские языки, как смывает гарь и пепел разрушенного. Сколько сейчас времени? Когда у Тимоши заканчивается тренировка?

– Мам, можно я сегодня останусь у дедушки? – неуверенно спросил сын. – Пожалуйста, мам. Я сделаю все уроки.

Проклятые слёзы! Я закусила губу. Кивнула и едва не уронила телефон в раковину. Пальцы перестали слушаться. Голова закружилась.

Среди рыже-красного огня насмешками замелькали кривящиеся лица. Щёку тронуло тяжёлое дыхание. В реальность вернул голос сына:

– Мам, ты меня слышишь?

– Слышу. – Я сжала край раковины. – Д-да… Да, оставайся.

Сын радостно вскрикнул. Завопил в сторону, что я разрешила, и, бросив «спасибо, мам», сам положил трубку.

Телефон всё-таки упал. Ударился о раковину, о тарелку внутри. Экран померк, внутри меня расползлась такая же темнота. Текущая из крана вода была немногим холоднее пальцев.

Я завернула кран и в наступившей тишине услышала звук собственного дыхания. Не надо было просить Леонида, не надо было заходить в тот американский бар. Не надо!

– Ты её бросил! – прорыдала я, склонив голову. – Бросил, Егор! Если бы не… – Договорить не дали слёзы.

Кое-как я добралась до гостиной и, упав на диван, сжала край декоративной подушки. Вдох-выдох. Просто дышать. Дышать…

За окном шумели деревья. Дождь стал сильнее. Его умиротворяющий шум помог успокоиться. Теперь Егор не отступится. Я слишком хорошо знала, насколько он может быть упрямым, если это ему нужно. И насколько пренебрежительным, если нет.

Повернулась на спину и уставилась в расплывающийся за пеленой слёз потолок. Утро, когда он улетел в Канаду, стало последним счастливым утром в жизни наивной, верящей в сказки о нищенках и волшебных принцах девочки Ангелины.

Слёзы продолжали течь – по вискам, по шраму, оставшемуся напоминанием о жарком поцелуе огня.

Сколько я пролежала, слушая шум дождя, не знаю. Было холодно, хотелось спать. Только разве могла я уснуть?

Вздохнув, поднялась и, найдя в аптечке таблетки, вытряхнула несколько на ладонь. Когда пила снотворное в последний раз?

Это был день возвращения Егора в Россию.

– Зачем? – спросила саму себя шёпотом.

Он спрашивал, зачем. Смотрел с яростью и спрашивал. Зачем?! С губ сорвался сиплый смешок. Зачем?

На вкус таблетки были горьковатые. Но если сравнивать их с тем, через что я прошла, они походили на карамельные монпансье.

Зачем?!

– Ты сам знаешь, зачем, Егор.

Хотела достать фотографию и резко убрала руку. Он забрал её. И её тоже. Он забрал всё: веру, надежду, мечты. Оставил только ненависть. И… да, любовь он тоже оставил. Всесильную и беспощадную.

Я достала маленький фотоальбом и вместе с ним вернулась на диван. Сколько у меня времени, пока подействуют таблетки? Двадцать минут? Полчаса?

Открыла первую страницу. Он никогда не ставил телефон на пароль. Самоуверенный мерзавец. Скачать фотографии с его телефона труда не составило.

– Это была небольшая плата за ночь… – Я провела пальцем по одному из снимков.

На нём Дымов стоял с кубком. Взгляд упрямый, холодный. На скулах щетина, глаза чуть прищурены. Ещё одна фотография – напоминание, какой он на самом деле. Егор и две девушки. Одна у него на коленях, другая рядом.

– За всё нужно платить, Дымов. За предательство – тем более.

Закрыла альбом. Глаза начинали слипаться, накатывала слабость. Раздевшись донага, я пошла в спальню и легла в пахнущую свежестью постель.

Никакого пепла. Никакого дыма. Никакого предательства.