Глава 22

Ангелина

Зря я ему позвонила. Да, времени с момента, как Егор написал, прошло много. И всё равно зря. Уверенная, что Дымов напросится в гости, я успела расставить чашки и заварить свежий чай во френч-прессе, а теперь сидела, глядя, как плавают в воде чаинки. Телефон лежал рядом, а ощущение дежавю вспарывало тайники вшитых в душу воспоминаний. В тот день наш разговор был так похож… В день, когда…

Я вздрогнула от звонка, и, не глядя, ответила.

– Здравствуйте. – Женский голос был незнакомым. Вдоль позвоночника пробежал холодок. – Это приёмное отделение городской больницы номер…

– Что случилось? – просипела я, не дослушав. Наш с Егором разговор был почти таким же, в день, когда… – Что с моим сыном? Ч-что…

– Вы – Полина? Полина Кузнецова?

Я набрала в лёгкие побольше воздуха. Сглотнула и кивнула, запоздало поняв, что она не увидит. Воздух мутнел, становился горьким.

– Да.

Да, я Полина Кузнецова. Не Ангелина Пепелева. Со мной не случится ничего из того, что случилось с ней.

– Произошла авария. Ваш сын…

В голове зашумело. Дыхание задрожало на губах. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста…

– …пострадал. Сейчас он находится в операционной.

– Что с ним?! – вскрикнула я, подскакивая. – Что с Тимошей?!

– Пишите адрес больницы. На все вопросы вам ответит врач. У меня нет никаких сведений.

Адрес больницы я не записала – запомнила. Сразу же вбила в строку приложения и вызвала такси. Дороги были скользкими, за время пути мы проехали несколько столкнувшихся машин. Дождь превратился в мелкий град. Он долбил в стекло холодной дробью, перебивая заунывную музыку.

Телефон Егора был недоступен. Снова и снова я набирала его, но слышала только «В данный момент аппарат…»

– Дежавю, – прошептала, сквозь призму слёз смотря в боковое окно.

Водитель глянул в зеркало.

– Дежавю, – повторила я, облизнув сухие губы. Сжала мобильный в непослушных пальцах, нервно, со слезами усмехнулась и сразу всхлипнула.

Кареглазый, среднего возраста, не очень-то хорошо говорящий на русском таксист, возможно, вообще не знал этого слова. Зато знала я.

Приложение показывало, что мы вот-вот подъедем. Один поворот. Стоило нам сделать его, впереди показалось здание больницы. Светофор переключился. Я больше не могла ждать, не могла сидеть и ничего не делать.

– Откройте! – Схватилась за ручку. Дёрнула. – Откройте! Я выйду здесь!

Влетев в холл, бросилась к лифтам. В спину донёсся окрик. Надеть бахилы? Снять пальто?

Растерянно обернулась и столкнулась взглядом с толстой тёткой в халате.

– У меня там… сын. Сын, понимаете? – Одна за другой по лицу потекли чудом сдерживаемые до этого слёзы.

Она смотрела с равнодушием. Не понимает? Не понимает?!

– Сын. Авария… Он…

– Женщина, разденьтесь и наденьте бахилы, а потом идите куда вам надо.

Меня потянули за руку. Ничего не соображая, я подняла взгляд. Это был незнакомый мужчина. Подведя к гардеробу, он помог мне раздеться и подал грёбаные бахилы. Проводил обратно и уже в лифте протянул номерок.

– У меня тут дочь. Уже неделю. Ей семь. – Он дотронулся до моей руки. – Всё будет хорошо.

Я отчаянно замотала головой.

– Всё будет хорошо, – повторил он.

– Нет! Не говорите этого! Не говорите! – закричала, давясь слезами. – Это дежавю! Не говорите, что всё будет хорошо, прошу вас!

Понимала, что выгляжу как сумасшедшая. Но я бы согласилась провести остаток жизни в стенах лечебницы, лишь бы всё не повторилось. Сбивчиво дыша, с мольбой уставилась на мужчину.

– Не говорите, – повторила одними губами.

– Не буду, – ответил он, не отводя глаз. – Успокойтесь. Вы нужны своему сыну. Поэтому просто успокойтесь…

В его глазах был вопрос.

– Полина, – прошептала я.

– Успокойтесь, Полина. И прекратите плакать. Вряд ли ваш сын любит, когда вы плачете.

– Не любит, – подтвердила я.

Двери открылись, и я бросилась в коридор. Схватила за руку первую же медсестру.

– Тимофей Кузнецов… К вам привезли Тимофея Кузнецова. Я его мама. Где он?

Подведя меня к обтянутой казённо-серым дерматином скамейке, медсестра попросила подождать и ушла. Чего ждать, кого?! Егору звонить не было смысла, а я всё равно звонила, каждым новым звонком в никуда доводя себя до ещё большего отчаяния. Прошло всего несколько минут, а казалось, что вечность.

Уловила движение, подорвалась и едва не осела. Ко мне шёл Егор. На лбу и щеке – пластырь, руки перебинтованы. Но главным был взгляд – гнетущий, жёсткий.

– Где Тим? – Я бросилась к нему. – Где мой сын?!

Егор схватил меня за руки. Я лихорадочно вглядывалась в его лицо, пытаясь найти ответ.

– Где? – прошептала, едва шевеля губами. – Что с ним?

Ответить он не успел. Эхом разнёсшийся звук шагов заставил нас одновременно повернуться. Это был врач. Среднего роста мужчина в белом халате. И шёл он именно к нам.

– Мальчику нужна кровь, – сказал он, а у меня земля поплыла из-под ног. – Ему когда-нибудь делали переливание?

Отрицательно качнула головой.

– Я могу быть донором, – выступил вперёд Егор. – Я спортсмен. Все анализы в норме. Я его отец.

– Не можешь, – шепнула я и не услышала саму себя.

– Какая у Тимофея группа крови? – Врач перевёл взгляд с меня на Егора.

Он молчал. Не знал. Потому что не знал, какая группа крови у меня. Зато я знала, какая группа крови у Егора – первая положительная. И у меня первая положительная. И какая у сына, я тоже знала.

– Третья отрицательная, – ответила врачу и посмотрела на Егора. – Ты не можешь быть для него донором, Егор. И очень тихо добавила: – Я же тебе говорила. Говорила, Егор, а ты…

Бессмысленно пытаться успокоить женщину, жизнь ребёнка которой в опасности. Врач и не пытался. Он сделал самое большее, что мог: заверил, что в резервах больницы достаточно донорской крови и сдавать её необходимости нет.

– С вашим сыном всё будет в порядке, – сказал он твёрдо. – Скорая приехала быстро, кровопотеря серьёзная, но не критичная.

Я проглотила вязкую слюну. Одно только слово «кровопотеря» вызывало озноб. Врач кивнул Егору.

– Благодаря тому, что вы оказали сыну первую помощь, он пойдёт на поправку куда быстрее. Мало кто способен трезво мыслить в критической ситуации. Тимофею повезло.

Как только врач ушёл, из меня будто дух вышибли. Поймала взгляд Егора – свинцовый, безэмоциональный – и поняла, что и сама больше не могу ни кричать, ни плакать. Только что я готова была с рыком броситься на него, а теперь ничего не осталось. Жизнь Тима в безопасности. Скоро я смогу увидеть его.

– Я не понимаю, Лина, – просипел Егор. – Ты же… Отец сказал, что ты была беременна. Ты была беременна от меня, чёрт подери! Тот твой обморок… – Он внезапно осёкся. – Постой. То утро… Ты что-то хотела мне сказать. Ты хотела мне сказать, что у нас будет ребенок! Так ведь?!

Я молчала. Не сводила взгляда с его лица. Егор тихо выматерился, провёл ладонью по лицу, мотнул головой и опять посмотрел. Загнанно, тяжело, болезненно.

– Ему же девять…

Я вздохнула. Отошла в противоположный конец коридора и встала у окна. На улице стало совсем темно, только в мутной пелене влажного снега рассеянно светили фонари. Слышно было, как завывает ветер. Не нужно было, чтобы Егор вёз его домой сегодня. Необходимости в этом не было. Надо было позвонить ему и сказать, что дороги слишком скользкие, что лучше Тиму остаться ещё на одну ночь. Но я так хотела, чтобы он вернул мне моего сына… Эгоистичная материнская любовь. Слава богу, сын жив. И Егор тоже.

– Я расскажу, если хочешь, – сказала, когда в стекле, рядом с моим, появилось отражение силуэта Егора. – Если хочешь. Хотя тебе не надо это знать.

– Надо.

Я повернулась к Егору. На его лице читалась непоколебимая решимость, в глазах тоже.

– Хорошо, – тихо отозвалась я и опять отвернулась к окну. – Да, я была беременна, Егор. И в то утро… хотела тебе рассказать об этом. – Вздохнула. – Но Тим не твой сын, Егор. – И медленно повторила, перекатывая на языке, пробуя каждую букву на вкус: – Не твой.

Прошлое

Ангелина

Один из парней открыл дверь грязной машины, другой втолкнул меня в салон. Пролетев по сиденью, я ударилась о противоположную дверь. В ужасе уставилась на оказавшегося рядом дружка Пита. От паники не могла вспомнить его имя. Он был младше остальных, кажется, даже младше меня, но выше на голову. В светло-карих глазах ничего. Лениво он прошёлся взглядом по моим ногам. Схватил ниже коленки и подтянул. Я принялась вырываться. Слёзы брызнули из глаз.

– Не трогай меня! – закричала, пытаясь убрать его руку.

На лицо опустилась ладонь. Я поперхнулась дыханием. Голова поплыла, перед глазами потемнело. Удар был такой сильный, что на несколько секунд я перестала соображать.

В себя привёл звук мотора. В машине пахло куревом и бензином, и этот тошнотворный запах выворачивал лёгкие.

– Отпустите меня, – проскулила жалобно.

Спереди раздались смешки. Тот, что сидел рядом, всё-таки поддёрнул меня ближе. Удерживая одной рукой, второй стал гладить бедро.

– Ты полегче. – Пит сидел за рулём.

Восемнадцать ему исполнилось, ещё когда я была в детском доме. Как раз за день до нашей встречи с Егором.

Ублюдок стиснул меня. Я рванулась, он стиснул ещё сильнее. Не отрываясь от руля, Пит закурил, тот, что сидел рядом с ним, тоже. В машине стало нечем дышать. Мне и так было нечем дышать от страха.

Мой рюкзак был в руках у второго друга Пита. Морщась, он порылся внутри. Вытащил горсть монеток и кинул на приборную панель.

– Негусто, – заметил Пит. – А поговаривали, что ты связалась с каким-то мажорчиком.

– Директриса такой хай подняла, когда она исчезла, – хмыкнул другой. – Малахольную потеряла…

Они снова заржали. У меня тряслись губы, руки, дрожал подбородок. Я боялась вырываться и боялась сидеть тихо. Лежащая на бедре ладонь поползла выше, пальцы оказались под футболкой.

– Не надо, – всхлипнула. – Пит!

– Токарь, полегче с девочкой. Не забывай, что я тут.

– Тебе хватит. – Он добрался до груди и сдавил.

Я оттолкнула его руку. Сжалась, ожидая удара, но всё, что получила, – смешок и лёгкий подзатыльник.

Ехали мы минут двадцать. Всё это время в салоне звучали шутки и насмешки. Я старалась молчать, только слёзы унять не могла. Во рту стоял привкус крови, губы были солёными. Скрещивала пальцы в надежде на чудо. Пусть бы нас остановили, пусть бы машина сломалась. Хоть что-нибудь! Молилась про себя, просила.

Но нас не остановили. Насмешкой в окне проплыл пост ГИБДД, гаишник притормозил едущую впереди машину. Пит только хмыкнул, как будто знал, о чём я думаю.

Дорога сменилась, под колёсами появились рытвины. Мы оказались в какой-то деревне. Проехали по центральной улице, вывернули к лесу.

– Давай я тебе денег дам, Пит, – снова взмолилась я. – Только отпусти меня, пожалуйста!

– Денег? – Он изогнул бровь. – Парни, слышали, блаженная нам хочет дать денег!

Насмешкой звякнули монетки на приборной панели. Пит остановил машину у стоящего на отшибе дома, и несколько монет, позвякивая, полетело вниз, на пол.

С трёх сторон дом окружали деревья, дорога, по которой мы приехали, была заросшая, вокруг – ни души. Если до сих пор во мне теплилась надежда, в миг, когда Пит, резко замолчав, кивнул парням, её огонёк потух. Так тухнет фитилёк оставшейся без доступа воздуха свечи.

Пит взял меня за подбородок. Токарь держал за локти.

– Судя по твоему виду, дать тебе мне нечего. – Он похлопал меня по щеке. Губы искривились. Пит тряхнул головой, и длинная светлая чёлка разметалась прядями. – А что есть, я возьму сам.

Он показал парням на дом.

Настоящее

Ангелина

Я замолчала. Говорить было, как ни странно, просто. Я смотрела старое кино, выцветшую поблёкшую ленту. Сколько раз во сне я ехала в той машине? Сколько раз меня втаскивали в дом, срывали одежду, бросали на постель.

В стекле продолжал отражаться силуэт Егора.

– Что было потом, думаю, говорить не надо. – Я упёрлась взглядом в пустую скамейку.

Само собой, не надо. Егор – большой мальчик. А я – большая девочка. Взрослая. Если до дня, когда Пит и двое его дружков завели меня в пропахший тленом дом и несколько часов насиловали, делая перерывы на курево и самогон, во мне ещё было что-то от девчонки, после не осталось ничего.

Пустую лавку покрывал мокрый снег. Нахохлившаяся фигура в чёрном мелькнула мимо и скрылась.

Пит и его дружки всегда были отморозками, бешеными псами, считающими, что что бы они ни сделали, наказания не будет.

В чём-то они были правы.

Прошлое

Ангелина

Растерзанная, я лежала со связанными руками на измятой кровати. Пит стоял напротив.

– Ты за это поплатишься, – просипела через боль. Горло саднило, губы превратились в сплошную корку.

Он подтянул штаны и рывком застегнул молнию. Сплюнул мне на ногу. Губы искривились. Один из ублюдков подал ему подкуренную самокрутку. Пит с удовлетворением, глубоко затянулся и сплюнул снова. Взял с пола футболку и перекинул через плечо.

Я повела руками. Тело пронзило болью, с губ сорвался стон.

– Вас посадят.

– Посадят? – Он присел на край постели. Провёл ладонью по моей ноге.

Я уже не дёргалась. Не сопротивлялась. Пит похлопал по голени. Поднял с пола бутылку и сделал глоток, а остатки вылил на пол.

– Кто же нас посадит? – Кивнул в сторону. – Кто, а? Никто ничего не узнает, малахольная.

– Я не буду молчать.

– Будешь.

С трудом повернула голову в направлении его взгляда. Токарь плеснул что-то на штору. Я дёрнула руками. Нет…

– Нет… – дёрнула снова. – Нет…

Пит смотрел на меня. Я услышала щелчок зажигалки.

– Нет… – со слезами, с бессмысленной мольбой.

– Ты будешь молчать, сука. Потому что сдохнешь, – выплюнул он с насмешкой. И бросил дружкам: – Заканчивайте тут.

В последний раз посмотрел на меня и глумливо отдал честь.

Я задёргалась. Пит исчез в дверном проёме, вслед за ним – оба его ублюдка.

– Пожалуйста! – попыталась крикнуть я, но голос сорвала уже давно. Вышел сип. – Пожалуйста…

Комнатку начал наполнять дым. Пламя, сперва тихое, разгоралось всё сильнее. Закрывшаяся дверь была близко и бесконечно далеко. Дым, дым, дым… Он проникал в лёгкие, жар пламени подбирался всё ближе и ближе. Я не слышала свой голос, не слышала слов, не слышала крика. Был только дым, треск огня и жар.

Егор

Прошлое поставило меня к расстрельной стене и нажало на спусковой крючок времени. Оно разматывалось, подобно леске, пока медленное, но необратимое осознание услышанного свинцом раздирало нутро. Ангелина смотрела на меня. Её зелёные глаза были абсолютно спокойными, а взгляд – отстранённым.

– Но ты… Ты была беременна, – выдавил через силу.

– Не была. В день, когда твоя мать вышвырнула меня из квартиры, я потеряла ребёнка.

Последний кусок свинца, самый тяжёлый, попал прямиком в сердце. Ангелина отвернулась. Потом пошла по холлу вперёд. А я стоял, не в силах сделать и шага.

Обладатель множества титулов, несколько лет назад признанный лучшим игроком НХЛ, я проиграл всё. Невидимый метроном отсчитывал шаги Лины в тишине больничного коридора. Я ждал от неё правды, но хотел, чтобы звучала она иначе. Чтобы совпала с правдой, в которую сам я уже успел поверить. Она спрятала от меня сына из-за обиды. Не успокоилась и решила отомстить. Разум истошно продолжал цепляться за рождённую им же фальшь.

Лина дошла почти до лифтов и села, поставив ноги коленка к коленке. Уставилась прямо перед собой.

Разгром в сухую. Два – ноль.

Ведомым за верёвочку осликом я прошёл по тому же коридору до Ангелины. Она приподняла голову.

– Ты не отец Тима, Егор. Если тебе мало правды, мы можем сделать тест ДНК.

– Мне не нужен тест ДНК, – выговорил жёстко, глядя на женщину, которую потерял уже не раз. Может быть, не два. Которую терял всю жизнь, снова и снова, и даже сейчас, в эти ничтожные секунды. – Тимофей мой сын, Ангелина.

– Егор…

– Тимофей мой сын, – повторил я ещё раз, глядя в её травянисто-зелёные глаза. – Ни группа крови, ни тест ДНК ничего не меняют.

Она долго смотрела на меня. В глазах – спокойствие, под ними – тёмные тени. Я ждал, что она что-нибудь скажет, но Ангелина не сказала ничего.

Я отвернулся первым. Она всегда казалась мне хрупкой, нуждающейся в защите, во мне. Сейчас передо мной сидела женщина, познавшая жизнь и смерть. Она была хрупкой и нуждалась в защите. Нуждалась ли она во мне?

– Я найду их.

Она улыбнулась самыми кончиками губ.

– Не найдёшь. – Подняла голову.

Я нахмурился. Что это значит?

– Зачем искать мертвецов?

Я присел около неё, схватил за руки. Заглянул в лицо снизу. Что она, мать её, имеет в виду?!

Руки у неё были ледяные, а пальцы бледные до такой степени, что ногти отливали синевой. А в глазах по-прежнему ничего.

Высвободив одну руку, она провела по моему носу, по лбу. Меня прошибло, словно током. Хотелось крушить всё вокруг, реветь зверем и бить стены. Я мог сделать многое, но не сделал ничего. Шрам на её виске был ожогом. Её кожи касался огонь. Блядь! Желание разрушить всё к хренам стало сильным до рвоты.

– Один из них умер от передозировки, – сказала она тихо. – Другой подцепил что-то. Я не знаю что, но его уже нет. Жизнь всё сделала сама, Егор. Рано или поздно жизнь заставляет всех платить по счетам.

Кого она имела в виду под этим «всех» я понимал. Да. Всех.

В конце коридора появилась медсестра. Лина повернулась, я тоже. Медсестра шла к нам. Я стиснул руки Ангелины, выпустил и поднялся.

– Дмитрий Данилович просил передать вам, что всё хорошо. Мальчику уже начали делать переливание.

– Когда его можно будет увидеть?

– Об этом вам лучше поговорить с самим Дмитрием Даниловичем. Пока он занят, как освободиться, подойдёт к вам.

Я поблагодарил её за нас обоих. Лина сидела, обхватив себя руками, и слегка покачивалась. Тёмные ресницы подрагивали.

С сыном всё в порядке. С сыном всё в порядке! Такого облегчения я не испытывал ещё никогда. Медсестра скрылась из вида. И тут до меня дошло.

– Что с третьим?

Веки Ангелины медленно приподнялись.

– Где третий из этих ублюдков?! – Я опустился с ней рядом, рванул за плечо. – Где?

Она мотнула головой. Не хочет говорить? Не знает?! Присмотрелся к ней, но понять ничего так и не смог. Она была моей вечностью. Моим призраком и моей неожиданной встречей. Моей болью и виной. И моей любовью. Той, которую я, наверное, предпочёл бы никогда не знать.

– Скажи мне, Лина! Скажи, чёрт подери! – прорычал я, встряхнув её.

– Остынь, Дымов. Остынь. И оставь всё. Всё кончилось. Остался только пепел. Всё сгорело дотла… Пепел и дым. И мы с тобой среди этого.