Глава 23

Ангелина

Все эти десять лет я продолжала любить его. Ненавидеть и любить, даже когда думала, что от любви ничего не осталось. Наверное, я стала эгоисткой. Может, была ею всегда, но не признавалась самой себе. А может, после всего пережитого мной любовь стала извращённой.

Егор отошёл к окну, а я осталась на месте. По его скулам ходили желваки, натянувшиеся сухожилия шеи выдавали напряжение. Ему было больно, я знала. Но, сделав ему больно, я почувствовала себя лучше. И никакого отношения к мести это не имело. К ненависти ли? К любви?

Хотелось горячего чая с имбирём и мёдом. Ещё сильнее – оказаться рядом с сыном и положить голову на уголок его подушки и ловить дыхание. Что может быть важнее дыхания ребёнка?

Егор опустил голову. Широкоплечий, ростом под два метра, он был бессилен что-либо изменить, как была бессильна я, когда оказалась на улице, когда Пит и его дружки заталкивали меня в машину, когда оставили в подожжённом доме. Сколько раз потом, смотря на подрастающего сына, я видела в нём черты Пита? Так легко было придумать, что отец Тима – военный, погибший во время спецзадания. Или моряк, ушедший в море, но так и не вернувшийся обратно. Или звезда НХЛ, по стечению обстоятельств не знающая о своём ребёнке. Легко… И невозможно.

– Егор, – позвала, сама до конца не зная, зачем.

Он поднял голову. Мы смотрели друг на друга через расстояние, а ощущение было, что через вечность. Прошло минуты две, прежде чем он, ничего не сказав, вернулся. Я продолжала молчать.

Если бы десять лет назад мне сказали, что можно испытать удовлетворение, сделав больно тому, кого любишь, я бы послала к чёрту. Оказывается, можно. Только эта боль была цепной. Она переходила от меня к Егору, от него ко мне. Глядя ему в глаза, я впитывала его бессилие и возвращалась в своё, почти забытое и вновь воскресшее.

– Прости меня.

Я ничего не ответила. Хотелось к сыну. И совсем не хотелось слышать это «прости».

– Я ждала тебя, – призналась после очередной долгой паузы. Услышала его шумный вдох. – Почему ты не нашёл меня, Егор? Почему?

– Мне сказали, что ты умерла.

Он сел рядом. Я повернула к нему голову. Качнула ею.

– Не тогда. После… – Дотронулась до живота. Внезапно вернулась фантомная боль. Я услышала визг тормозов и почувствовала порыв воздуха. Боль в содранных ладонях. Изнутри прикусила губу и стиснула руки в кулаки.

– Я так ждала тебя, Егор. Я… Я до последнего надеялась, что ты найдёшь меня. В тот день, когда твоя мать выгнала меня, когда мы в последний раз поговорили… – Горько усмехнулась сквозь слёзы. – Поговорили… Неужели ты не мог найти на меня несколько минут?! Почему, Егор?! Почему?!

– Прости меня, Ангелина, – просипел он, не дотрагиваясь. Взгляд стал ещё тяжелее, болезненнее.

Я мотнула головой. Не потому, что не хотела прощать, а потому что не понимала. Десять проклятых лет не понимала, не понимала и сейчас.

– Прости… Это ничего не значит. Твоё «прости» мне не нужно. Оно пустое. Я ждала тебя в той больнице. Знаешь, как маленькая девочка хотела верить в чудо. Каждый раз, когда открывалась дверь, я знала, что это не ты, и всё равно замирала. Но это был не ты. А я ждала, ждала…

– Я пытался до тебя дозвониться. Но ты была…

– Я была в больнице, Егор. Мой телефон разбился. – Посмотрела в стену напротив и добавила тихо: – И жизнь тоже.

Когда я перестала ждать его? И перестала ли? Стена была бледно-зелёной, с нарисованными внизу бабочками. Сколько всего видели эти бабочки? Сколько надежд, сколько отчаяния?

Так когда я перестала ждать его? Ответ пришёл сам: когда потеряла надежду. А потеряла я её в день смерти Ангелины.

– Не проси у меня прощения, Егор. Это всё равно ничего не исправит.

– В Канаде всё оказалось совсем не так, Лина, – заговорил он глухо. – Когда я приехал…

– Мне не нужны твои оправдания.

– Я не оправдываюсь.

– Объяснения мне тоже не нужны. Поздно. Они были уместны десять лет назад. Когда я звонила тебе, когда писала, когда пыталась понять, что происходит. А теперь зачем? Зачем они, Дымов?!

– Чтобы ты знала! – рявкнул он глухо, крепко и неожиданно сжав моё запястье. Мрачно посмотрел в глаза. – Здесь я был капитаном команды! Со мной считались, ко мне прислушивались. Там я оказался никем. Никем, Лина! Ты понимаешь, что это такое?

– Понимаю, – процедила я, вырвав руку. – Очень хорошо понимаю. Я лежала в больнице в одной палате с женщиной, у которой не было дома. И у меня не было дома, Егор. У меня не было документов. После выкидыша я несколько дней жила в ночлежке. Так что я хорошо понимаю, что такое быть никем.

Он стиснул челюсти. Вспыхнувший в сердце огонь ярости быстро затухал. И опять пепел. Пепел и дым, которыми был устлан наш путь, которыми мы были окрещены и прокляты.

– Меня сразу же посадили в запас, – ничего не ответив, продолжил он, говоря тихо и при этом чеканя слова. – Меня не пускали в игру. Доказывать что-либо было бесполезно. Некоторые игроки были откровенно слабее, но это никого не волновало.

– И что? Считаешь, это что-то объясняет или оправдывает?

– Я не хотел ни с кем разговаривать. Не мог, Лина. Тем более с тобой.

– Не вздумай снова просить прощения, Дымов. Не надо.

– А что надо?

– Уже ничего, – сказала я и поднялась. Хотела уйти подальше, но не успела сделать и нескольких шагов, как он догнал меня и развернул.

Я вскинула голову, готовая ответить ему. Только он ничего не сказал. Удерживал за руку и смотрел на меня. Долго. Потом убрал волосы с виска. У меня перехватило дыхание. Кончиками пальцев он обрисовал шрам, медленно погладил. Я стояла, не шевелясь. Глаза в глаза.

– Как ты выбралась?

Я попыталась отнять руку, но он не выпустил.

– Меня вытащили. – Я вздохнула. – Бомжи… Я очень плохо помню это. Знаешь… Сознание – дурацкая штука. Оно отключается, когда не нужно, а когда нужно, до последнего остаётся чётким. В том доме… Я хотела, чтобы всё быстрее закончилось. Потерять сознание и всё. Но нет… – Качнула головой из стороны в сторону. – А потом всё поплыло.

Он продолжал поглаживать висок. Медленно перешёл на щёку. Я хотела попросить его перестать, но… не попросила.

Утро следующего дня я тоже помнила чётко. Помнила, как с трудом открыла глаза, как болела голова, как тяжело было дышать даже на аппаратах. И слова врача о том, что то, что я выжила, – чудо, я тоже помнила. Только тогда я не считала это чудом. Скорее, злой насмешкой. Да и сейчас, десять лет спустя, думала так же.

– Я не мог приехать сразу. А когда приехал, мне сказали, что ты погибла на пожаре. Что моего Ангела больше нет.

– Твоего Ангела больше нет, – подтвердила я. – Он погиб, Егор. Сгорел вместе с надеждой и верой.

– Неправда.

– Считай, как хочешь, – ответила я устало и вытянула руку из его пальцев. – Ангелины больше нет.

Егор

Считается, что слово – самое страшное из оружий. Им можно окрылить, им же можно разбить вдребезги. Именно это случилось со мной. Вдребезги. Только винить Лину за это я не мог, пусть слова и принадлежали ей.

Прислонившись затылком к стене, я сидел напротив неё и понимал, что эффект бабочки – не просто яркое словосочетание. Этот чёртов эффект существует, и первые из убийственных слов сказала не она. Я. И не сказал тоже я.

Наконец к нам вышел врач.

Лина мгновенно встала. Секунду назад выглядевшая уставшей и отстранённой, она преобразилась на глазах.

Самый первый тренер в шутку называл меня котом. Говорил, что я выкручиваюсь из всех передряг и всегда приземляюсь на четыре лапы. За прошедший час я постарел на все своих девять жизней, а Лина осталась прежней. Если бы меня заставили отвечать какой, я бы сказал – несломленной.

– С вашим мальчиком всё в порядке, – сказал врач без улыбки. Только взгляд был добродушным, выдающим удовлетворение от хорошо сделанной работы. – Утром вы сможете увидеть его.

– Утром? – проигнорировав самое важное, переспросила Лина. – Дмитрий Данилович…

– Он отдыхает, мамочка. Ему нужен покой. Езжайте домой, поспите. И для Тимофея, и для вас это самое лучшее.

Она категорично мотнула головой. Зелёные глаза решительно блеснули. Я заведомо знал: Ангел не отступит. И, как бы она ни считала сама, в ней всё ещё жила та, которую я, встретив однажды, не смог забыть.

– Хотя бы на несколько минут, Дмитрий Данилович, – вмешался я. – Разрешите его увидеть.

Он перевёл взгляд на меня.

– Сейчас ночь. Езжайте домой.

– Нет, – жёстко ответила Ангелина. – Я никуда не поеду, пока не увижу сына.

– А если увидите, поедете?

Она промолчала. Врач неодобрительно поджал губы.

– Он – моя жизнь. – Голос Лины прозвучал тихим шелестом, но настолько откровенно, что, готовый вступить в спор в случае, если бы врач отказал, я испытал бессилие. Её шёпот был сильнее любых слов. Она была сильнее меня, сильнее детского лекаря и, пожалуй, сильнее самой смерти.

– На две минуты. И только вы. Повторяю: мальчик спит, не нужно его тревожить.

Не разговаривая и не смотря друг на друга, мы с Ангелиной дошли до палаты. Она скрылась за дверью, я остался снаружи. Врач тоже.

Момент аварии я запомнил навсегда. Летящие стёкла, визг колёс и, главное, испуганный крик сына. Пытаясь удержать машину, я одновременно мысленно крыл всё на свете матом и молился. Изменилось бы хоть что-то, знай я тогда, что у нас разные группы крови? Ни хрена бы не изменилось. Мой сын любит манную кашу и мечтает выйти на большой лёд капитаном команды. Мой сын – моё отражение. Мой, чёрт подери, сын! И пусть какая скотина попробует сказать, что не мой! Разнесу на хрен! Если бы на оледенелой дороге меня поставили перед выбором я или он, никакого выбора бы не было. Ни тогда, до рассказа его матери, ни сейчас.

– У вас сильный парень, – нарушил молчание врач.

Я кивнул. Сильный.

– Ему есть в кого.

– С таким-то отцом, – согласился врач.

Я не стал говорить ему, что дело не в том, кто его отец. Дело в матери. В хрупком ангеле с зелёными глазами. В ведьме с железной волей. Только в ней.

У Тима Лина пробыла раза в три дольше отведённых врачом минут. Вышла, только когда тот приоткрыл дверь и жестом показал, что пора. Я сразу поймал её взгляд. Ничего не изменилось. Никаких чудесных преображений: всё те же тёмные круги и травянистая зелень.

– Советую вам всё-таки поехать домой. Медсёстры присмотрят за Тимофеем.

– Спасибо, – отозвалась Лина.

Сразу стало ясно, что с тем же успехом она могла просто послать его.

Врач настаивать не стал. Попрощался и оставил нас. Палата Тима находилась недалеко от сестринского поста. Свет был выключен, горело только несколько ламп: в концах коридора и над пустующим креслом медсестры.

– Я останусь тут. – Лина села около палаты. – А ты езжай домой, Егор.

– Я тоже останусь. – Сел напротив. Упёрся затылком в стену.

– Зачем? Что ты хочешь этим доказать?

Доказывать я ничего не хотел. Всё, что ещё держало нас с ней, – тонкая нить. Возможно, единственная не истлевшая. Уеду сейчас – не останется и её. Именно так мне казалось.

Лина посмотрела с раздражением и отвернулась. Всё с тем же раздражением, с недовольством. Что я пытаюсь доказать? А она что?

В длящейся бесконечность тишине мимо прошла медсестра. Мельком взглянула на меня и скрылась за одной из дверей. Я думал, Лина задремала. Нет. Замерев, она сидела рядом с дверью и, казалось, не шевелилась с того момента, как мы замолчали. Бросил взгляд на часы. Начало пятого. Самая тёмная пора – перед рассветом. До рассвета ещё далеко, а чернота внутри меня стояла непроглядная.

Лина напоминала мне сфинкса. Непоколебимая, спокойная и вечная. Кто из нас в данную минуту был большим психом, сказать сложно.

– Это не спорт, – вдруг сказала она. – Не хоккей, Дымов. Не путай. Пара забитых шайб ничего не решат, Егор. И упрямством ты ничего не добьёшься.

– Считаешь, только у матери есть право сидеть под дверью палаты?

– Считаю, что ты слишком много на себя берёшь. Один раз ты уже не справился, Егор. И к чему всё привело? Мой сын – не тетрадка для работы над ошибками. И не лист для новых.

– Мой тоже, – жёстко ответил я и поднялся.

Находиться рядом с ней было тяжело, вдали – невозможно. Единственное толковое, что я мог сейчас, – принести кофе. Это я и собирался сделать. Хотя бы это, раз ничего другого я не мог. По крайней мере, до утра.