Глава 11 Подвал

В подвале горел свет, тусклый и желтоватый, отбрасывающий длинные тени на бетонные стены, которые помнили не один крик и не одну мольбу о пощаде. Валерий Борисович всё ещё висел на цепях, но был без сознания — свесившаяся на грудь голова, ровное, почти спокойное дыхание, и Вера подумала, что в этом состоянии он похож на её пациентов в хосписе, когда они уже не борются, а просто ждут конца. Видимо, Глеб постарался на славу, вложив в удары всю свою боксёрскую злость, которую копил годами, читая Есенина в блокноте и краснея, когда кто-то заставал его за этим занятием.

Савва встал напротив пленника, скрестив руки на груди, и в этом жесте, спокойном и расслабленном, было столько угрозы, сколько бывает только у людей, которые уже решили исход дела и теперь просто соблюдают формальности.

— Буди его, — сказал он, не повышая голоса.

Глеб взял ведро с ледяной водой, стоявшее в углу, и вылил Валерию на голову. Тот закашлялся, забился в цепях, открыл мутные глаза, заморгал, пытаясь сфокусировать взгляд. С его подбородка капала вода, смешанная с кровью из разбитой губы.

— Где я? — прохрипел он, и голос его был таким же сытым и наглым, как в тот вечер в клубе, когда он обнимал девицу в красном платье и не знал, что за ним следят.

— В аду, — ответил Савва, и его голос был спокоен, как у человека, который не раз бывал в этом месте и знает, что выход только один. — Временном. Рассказывай, кто заказал Алису. И не пытайся врать — у меня есть информация, я просто хочу услышать это от тебя.

Валерий посмотрел на него, потом перевёл взгляд на Веру, стоявшую чуть поодаль у стены, и на его разбитых губах появилась кривая, наглая усмешка, которая не исчезла даже теперь, когда он висел в цепях, мокрый и разбитый.

— Думаешь, эта девка поможет тебе добиться правды? — спросил он, кивнув в сторону Веры. — Она медсестра, а не палач. Она пульс меряет и клизмы ставит. А ты привёл её смотреть, как ты будешь резать? Или она сама захотела? Что, Савва, баба командует?

— Ты прав, — вдруг сказала Вера, и её голос был таким спокойным, что Савва, обернувшись, посмотрел на неё с удивлением. Она шагнула вперёд, и её шаги были тихими, почти бесшумными, как у хирурга, входящего в операционную. — Я медсестра. И я знаю, где у человека болит так, что он забудет, как дышать. И где болит так, что он будет умолять о смерти. Я три курса отучилась на хирурга, Валерий Борисович, прежде чем бросить. Я знаю анатомию лучше, чем любой киллер, которого вы могли нанять.

Она достала из кармана скальпель — тот самый, из операционной, который взяла ещё днём, когда поняла, что эта ночь потребует от неё не только мужества, но и умения резать. Лезвие блеснуло в свете лампы, отбрасывая блики на серые стены, и Вера повертела его в пальцах, показывая Валерию, как хирург показывает инструмент пациенту перед операцией.

— Это угроза? — Валерий попытался изобразить усмешку, но его губы дрожали, и усмешка не получилась.

— Это обещание, — ответила Вера, и она подошла к нему так близко, что почувствовала запах его пота, крови и страха. — Ты убил Алису. Ты подставил моего брата. Ты заплатил эксперту. Говори. Имя того, кто дал команду. Или я начну резать, и ты расскажешь всё, но уже без голосовых связок, которые я вырежу первой.

Савва смотрел на неё, и в его глазах загоралось что-то новое — не просто уважение, а почти восхищение, смешанное с тем самым голодом, который она видела в гараже в первую ночь. Он не мешал. Он даже не дышал, боясь спугнуть этот момент.

Валерий молчал, тяжело дыша, и капли воды с его подбородка падали на бетон, и Вера считала их — кап, кап, кап, — и с каждой каплей её терпение таяло.

— Дина, — выдохнул он наконец, и это имя повисло в воздухе, как приговор. — Дина заказала Алису. Она хотела быть с тобой, Савва, а Алиса мешала. Она думала, что если Алиса умрёт, ты обратишь на неё внимание. Идиотка. Я только прикрыл её. Подставил брата этой девки, купил эксперта, заплатил Вадику, чтобы он сделал «несчастный случай». Но Дина... она мстительная сука. Если узнает, что я сдал её...

— Не узнает, — перебила Вера, и её голос был спокоен, как вода в пруду. — Ты уже не расскажешь.

Она шагнула к нему, наклонилась, и скальпель коснулся его шеи — там, где под кожей билась сонная артерия, и пульс был частым, неровным, как у пациента перед смертью. Она чувствовала его под лезвием, этот пульс, и знала: один нажим, и всё закончится.

— Подожди, — сказал Савва, и его голос дрогнул, хотя он пытался этого не показать. Он положил руку на её запястье, и его пальцы, грубые, татуированные, были горячими. — Он может знать больше. Где Дина сейчас? Кто её люди? Где она прячется?

— Не знаю, — прохрипел Валерий, и в его глазах, расширенных, бешеных, Вера увидела то, что видела у своих пациентов, когда они понимали, что смерть близко. — Она скрывается. Боится вас. Но у неё есть деньги, связи, она не простит. Она придёт за тобой, Савва. И за тобой, сучка.

— Это уже не твоя забота, — сказала Вера и нажала на скальпель.

Лезвие вошло в кожу легко, как в масло, и Вера, которая сотни раз делала разрезы на мёртвых телах в анатомичке, знала: она попала точно в артерию. Кровь хлынула густой, тёмной струёй, заливая её пальцы, и Вера не отдёрнула руку, хотя кровь была горячей и липкой.

Валерий захрипел, задергался, и цепи лязгнули, и его тело выгнулось дугой, а потом обмякло. Вера смотрела, как его жизнь вытекает на бетонный пол, и не отводила глаз. Она считала секунды — десять, двадцать, тридцать, — пока его дыхание не стало клокочущим, а потом не прекратилось совсем.

А потом, когда тишина стала полной и только капли воды с потолка отсчитывали время, Веру накрыло. Она не ожидала этого — тошнота подкатила к горлу резко, как удар под дых, и она едва успела отшатнуться, чтобы не вырвать на мёртвое тело. Её руки, только что такие твёрдые, задрожали, и скальпель выпал, звякнув о бетон. Она посмотрела на свои пальцы — красные, липкие, и это была не чужая кровь, которой она не боялась в операционной, а кровь человека, которого она сама, по своей воле, отправила на тот свет.

— Вера, — услышала она голос Саввы, но он доносился будто из глубины колодца.

Её тело не слушалось. Она опустилась на корточки, обхватив себя руками, и её затрясло — мелкой, противной дрожью, от которой стучали зубы. Она вспомнила Николая Ивановича из хосписа, который умирал долго и мучительно, и дочь, которая не успела попрощаться. Она вспомнила Свету, которая плакала в подушку. Она вспомнила всех, кому помогала уйти без боли. А этот — Валерий — умер почти без боли, но она не помогала ему, она убивала.

— Я не хотела, — прошептала она, и слёзы, которых не было во время самого убийства, хлынули из глаз. — Я не хотела... он заслужил... но почему мне так плохо?

Савва опустился рядом, обнял её за плечи, прижал к себе. Она не сопротивлялась, не отстранялась, просто плакала, уткнувшись в его куртку, и чувствовала, как её выворачивает наизнанку — не столько от того, что она убила, сколько от того, что она не почувствовала ничего в тот самый момент, когда лезвие вошло в кожу.

— Это пройдёт, — сказал он глухо. — Первый раз всегда так. Потом легче.

— А если я не хочу, чтобы было легче? — подняла она на него мокрое лицо. — Если я хочу помнить, что это было отвратительно?

— Тогда помни, — ответил Савва, вытирая её слёзы рукавом. — Но не сейчас. Потом.

Савва стоял рядом, молчал. Глеб отвернулся к стене и достал пачку сигарет, но не закурил, только мял её в пальцах.

Вера выпрямилась, вытерла скальпель о рубашку мёртвого — белую, дорогую, теперь навсегда красную — и убрала его в карман. Её руки не дрожали, хотя внутри всё тряслось, как в лихорадке.

— Ты могла не убивать его сама, — тихо сказал Савва. — Я бы справился.

— Должна была, — ответила Вера, и она повернулась к нему, и в её глазах горел тот самый огонь, который он зажёг в ней в гараже. — Это не месть. Это закрытый вопрос. Теперь он не заговорит.

— Он и так сказал всё, — Савва усмехнулся, но усмешка была грустной.

— Дина, — повторила Вера. — Дина убила Алису. Дина подставила Костю. А я... я спала с тобой, думая, что ты враг.

Она посмотрела на свои руки — красные, в чужой крови — и вдруг почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Но она сдержала её, потому что теперь она была не той Верой, которая падала в обморок при виде крови.

— Ты знал, кто мой отец? — спросила она, и этот вопрос вырвался раньше, чем она успела подумать. — Значит, знал и то, что он жив. И что он следил за мной через Бабу Зину.

Савва замер, и его лицо, только что расслабленное, стало каменным. Он смотрел на неё долго — так долго, что Вера услышала, как капает вода с потолка и как где-то далеко, наверху, проехала машина.

— Знал, — сказал он наконец, и его голос был глухим, будто он выталкивал это слово из себя. — Глеб нашёл досье ещё до того, как я привёз тебя в гараж. Твой отец авторитет, бывший смотрящий, вышел из тюрьмы три года назад и теперь правит тенями в городе. Он не светится, не лезет на рожон, просто управляет. Баба Зина — его связная. Он приказал ей присматривать за тобой, когда ты устроилась в хоспис. Всю эту историю с гаражом он не устраивал, но позволил случиться.

— Чтобы я закалилась, — горько усмехнулась Вера, и эта усмешка была такой же горькой, как чабрец, который она пила десять лет. — Как сталь, которую бросают в огонь и в воду. А он смотрел и не вмешивался.

— Похоже на то.

— А ты, Савва? — Она смотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде не было страха, только холодное, тяжёлое любопытство. — Ты использовал меня как наживку на него?

Он покачал головой, и этот жест был медленным, как у человека, который давно обдумал ответ и не хочет врать.

— Сначала — да, — сказал он, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которую она научилась узнавать. — Я думал, что если прижму тебя, он вылезет, захочет спасти дочь. Но он не вылез. А ты... ты стала не наживкой. Ты стала моей. И я не отдам тебя ни ему, ни кому другому.

Вера подошла к нему, и её пальцы, ещё липкие от крови, коснулись его щеки. Он не отстранился.

— Тогда забирай меня отсюда, — сказала она. — В душ. Я хочу смыть эту кровь. И этот запах. И этот страх.

Савва обнял её, прижал к себе, и она почувствовала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, как у человека, который только что не умер от страха за неё. Он повёл её к лестнице.

Глеб остался в подвале один — убирать тело, отмывать пол, делать вид, что ничего не случилось. Савва кивнул Глебу. Тот уже доставал телефон, набирал номер.

— Всё чисто, — сказал Глеб в трубку коротко. — Забирай. И машину у аэропорта тоже. Водителя — в расход, документы сжечь. Чтобы через час этого человека не существовало.

Он сбросил вызов и пояснил Вере:

— У Валерия был водитель, ждал у выхода. Мы его уже взяли. Машину отгоним в лес, сожжём. Документы, телефон — всё уничтожим. Через сутки даже собака не найдёт.

— А полиция? — спросила Вера. — Он же не бомж. У него связи, друзья, дочь.

— Дочь пока ничего не знает, — ответил Савва. — А когда узнает, будет поздно. Я позвоню паре нужных людей в прокуратуре. Скажу, что Валерий задолжал крупную сумму и сбежал за границу. У них и так на него есть компромат — взятки, поддельные экспертизы. Они не станут копать.

Глеб уже выходил из подвала, поторапливая своих людей.

Вера посмотрела на Савву долгим взглядом.

— Ты уверен, что всё получится?

— Уверен, — сказал он. — Потому что я не первый раз так делаю. И потому что у меня есть люди, которым можно доверять.

Через час Вера лежала в спальне, прижавшись к Савве, и смотрела в потолок, на котором ночник рисовал причудливые тени, такие же, как в первую ночь, когда она боялась дышать. Её мокрые волосы пахли можжевельником — его гелем, — и эта чужая теплота была единственным, что удерживало её на земле.

— Я не стану его искать, — сказала она. — Отца. Пусть сам придёт, если захочет. А если нет — я проживу и без него. Я прожила двадцать лет без него — проживу и ещё.

— Проживёшь, — согласился Савва, и его голос был мягким, почти нежным. — Но ты всё равно станешь королевой, Вера. С ним или без него. Ты уже стала. Сегодня ты перерезала горло человеку и не отвела глаз.

— Я перерезала ему артерию, — поправила Вера. — Это не одно и то же. Он умер почти без боли. Я медсестра, я не могла сделать ему больно.

— Ты ещё удивишься, на что способна, — усмехнулся Савва, и в этой усмешке не было насмешки, только грусть и восхищение.

Вера повернулась к нему, поцеловала в уголок губ, и он пах виски, табаком и немного кровью — той самой, которую она не могла смыть с рук, хотя мылила их три раза.

— Тогда правь со мной, — сказала она. — Потому что одной мне надоело. Двадцать лет я была одна. Теперь я хочу быть с кем-то.

Он усмехнулся, притянул её ближе, и его руки, тяжёлые, горячие, легли на её талию.

— Это ты только начинаешь, — сказал он. — А надоедать начнёт лет через двадцать, когда я стану старым и уставшим.

— Посмотрим, — ответила Вера и закрыла глаза. — Посмотрим.

За окном начинался новый день, и она знала: завтра ей предстоит встреча с ворами в законе, и разговор с адвокатом, и ещё тысяча дел, о которых она не имела понятия. Но сейчас, в этой кровати, в этом доме, с этим мужчиной, она была просто Верой — женщиной, которая убила человека и не сошла с ума. И этого было достаточно.