Глава 10. Яблочный запах рая

Хоспис спал, и это был не тот спокойный, размеренный сон, который Вера знала по двадцати дежурствам, когда пациенты дышали ровно, а коридоры освещались тусклыми ночниками, создавая иллюзию безопасности, — теперь огромное серое здание с погашенными окнами выглядело не домом милосердия, а затаившимся зверем, который принюхивается к приближающейся опасности и готовится либо к бегству, либо к прыжку. Глеб припарковался у чёрного хода, того самого, где Вера каждый день переодевалась в белый халат, пила чабрец из любимой кружки и слушала Бабу Зину, не подозревая, что заваривает для неё этот горьковатый, пахнущий полынью чай её собственный отец, который когда-то держал в руках не только скальпель, но и пистолет, и был авторитетом в мире, где слова стоят дороже крови.

— Я пойду один, — сказал Савва, выключая двигатель, и его голос был ровным, будто он собирался не на встречу с убийцей своей первой любви, а на деловые переговоры, где цена ошибки — всего лишь деньги.

— Нет, — ответила Вера, уже открывая дверцу, и холодный ночной воздух ворвался в салон, пахнущий мокрым асфальтом и приближающейся грозой. — Ты обещал. Моя рука.

— Она может быть вооружена, — сказал Савва, и в его голосе прозвучало что-то похожее на сомнение, которое она слышала впервые за всё время их знакомства, и это заставило её сердце биться чаще.

— Я медсестра, Савва, — ответила Вера, и её голос был твёрже, чем она сама ожидала, потому что внутри неё сейчас боролись два чувства: страх перед тем, что она узнает правду, и жгучее, почти болезненное желание эту правду услышать. — Я знаю, где в хосписе ножи. И как ими пользоваться. В конце концов, я училась на хирурга три курса, пока не бросила.

Он посмотрел на неё — долго, тяжело, и в свете уличного фонаря его лицо, обычно подвижное, живое, казалось высеченным из камня, будто он уже начал отключать всё человеческое в себе, готовясь к тому, что предстояло сделать. Потом он кивнул, и этот кивок был не разрешением — признанием того, что она уже не нуждается в его разрешениях.

— Глеб, остаёшься здесь, — сказал Савва, открывая свою дверцу и выходя на улицу. — Если через час нас не будет, звони своим. Всем. Даже тем, кого ты не хотел бы видеть в своём доме.

Глеб хотел что-то сказать, но только сжал челюсти так, что желваки заходили ходуном, и кивнул, и Вера видела, как его рука, лежащая на руле, сползла вниз, к дверце, где в кобуре лежал пистолет — тяжёлый, с глушителем, который не прощает ошибок.

Они вошли, и коридор хосписа, пустой и тихий в этот час, встретил их запахом дезинфекции, старости и — да, яблок, и этот запах, такой знакомый, такой домашний, сейчас казался Вере зловещим, потому что она вдруг поняла: яблоки здесь резали недавно, буквально полчаса назад, а значит, Баба Зина не спала и ждала их, и, может быть, даже знала, что они придут именно сегодня, именно в этот час. Вера повела носом, и в этом запахе, сладком, чуть приторном, ей почудилось что-то ещё — табак, который она чувствовала в детстве, когда отец возвращался домой поздно ночью и целовал её в макушку, и его усы пахли сигаретами и чем-то горьким, похожим на лекарство.

— Она на втором этаже, — прошептала Вера, и голос её дрогнул, потому что она вдруг осознала, что не знает, как теперь называть того, кого всю жизнь считала покойником. — В ординаторской.

— Ты уверена? — спросил Савва, и его вопрос был не риторическим.

— Какая разница, — ответила Вера.

Савва взял её за руку, и это было не то властное, хозяйское прикосновение, к которому она привыкла за эти дни, а другое, почти нежное, как будто он держал не рабыню, а равную, и их пальцы переплелись, и Вера почувствовала его пульс — спокойный, ровный, без того бешеного ритма, который бился в её собственном запястье. Он не боялся, никогда не боялся, но сейчас в его хватке было что-то новое, чего она раньше не чувствовала: не контроль, не собственничество, а защита, и это было так странно и так правильно, что у неё на секунду закружилась голова.

Лестница скрипела под их ногами, и каждая ступенька звучала как выстрел в тишине, и Вера считала их механически, как считают удары сердца перед операцией: десять, двенадцать, пятнадцать. Площадка второго этажа, поворот направо, и дверь в ординаторскую была приоткрыта, и из щели сочился тусклый, желтоватый свет, такой же, каким всегда горела лампа над столом Бабы Зины, когда та раскладывала карты для умирающих и предсказывала им то, что они хотели услышать.

Савва толкнул дверь, и они вошли.

Баба Зина сидела за столом, и это было так привычно, так буднично, что Вера на секунду забыла, зачем они пришли, — перед ней стояла чашка чая, на блюдце дымилась, и тарелка с яблоками, нарезанными тонкими дольками, и колода карт, старых, потёртых, которые помнили не одну сотню гаданий. Она не удивилась, не вздрогнула, когда они вошли, только подняла глаза — те самые, тёмные, цыганские, с мелкими морщинками в уголках, — и улыбнулась той самой улыбкой, которой всегда встречала Веру по утрам, и от этой улыбки у Веры похолодело внутри, потому что теперь она знала: за этой улыбкой прятался не добрый старый человек, а убийца.

— Садись, дочка, — сказала Баба Зина, и её голос был таким же, как всегда, — тихим, чуть картавым, с южным акцентом, который Вера считала настоящим. — И ты садись, Савва. Разговор будет долгим. И тяжёлым. Для всех.

— Я не буду спрашивать, зачем вы пришли, — сказала Баба Зина, и её голос был тихим, но твёрдым, как старый добрый нож, который резал не один хлеб. — Я знаю. Вы нашли Валерия, и он рассказал про Дину. Про то, кто заказал Алису.

Вера вздрогнула.

— Откуда вы знаете про Валерия? — спросил Савва, и его рука легла на кобуру.

— Я не враг вам, Савва, — Баба Зина покачала головой, и в её чёрных глазах блеснули слёзы. — Я просто старая цыганка, которая видит больше, чем положено. Я гадала на карты в ночь, когда убили Алису. Карты показали смерть. И имя — Дина. Я молчала, потому что кто бы мне поверил? А потом пришёл твой отец, Вера. Настоящий. Он пришёл в этот хоспис не как пациент, а как тень.

— Мой отец жив? — Вера побледнела.

— Жив, — кивнула Баба Зина. — И он не очень далеко. Он не садился в тюрьму десять лет назад — его подставили, но он выжил и теперь правит тенями. Он знал, что ты здесь. И просил меня присматривать за тобой. Потому что он... он не мог подойти сам.

— Где он? — голос Веры дрожал.

— Не скажу, — твёрдо ответила Баба Зина. — Не сегодня. Он сам решит, когда приди. Но я должна была сказать тебе правду, потому что иначе ты бы не поверила никому.

Савва слушал молча, потом спросил:

— Если он здесь, почему не забрал её раньше? Почему позволил мне...

— Потому что он хотел, чтобы она стала сильной, — перебила Баба Зина. — И она стала. Теперь она его наследница. И ваша, Савва, если вы не дурак.

Вера смотрела на Бабу Зину долго, потом перевела взгляд на Савву.

— Она не убивала Алису, — сказала Вера. — Она просто хранила тайну.

Савва опустил руку с пистолета.

— Не здесь, — вдруг сказала Вера. — В хосписе умирают люди. Им не нужны лишние крики.

— Она права, — кивнула Баба Зина. — Здесь мои старики. Они заслужили тишину.

Савва посмотрел на Веру, потом на старуху.

— Ладно. Ты остаёшься здесь. — Он повернулся к Вере. — Идём. Нам пора.

Вера встала, взяла Бабу Зину за руку.

— Спасибо, что сказали правду. Я приду ещё.

— Приходи, дочка, — тихо ответила Баба Зина. — Чабрец всегда будет горячим.

Они вышли. Дверь закрылась.

Он кивнул, не оборачиваясь, и повёл Бабу Зину к выходу, и Вера шла следом, сжимая скальпель в кармане, чувствуя, как его острое лезвие давит на бедро через ткань джинсов, и думала о том, что этот инструмент, который она держала в руках сотни раз, спасая жизни, сегодня может стать орудием мести, и она не знала, сможет ли нажать, когда придёт время.

Глеб ждал у машины. Савва открыл дверцу, пропустил Веру вперёд.

— В хоспис? — спросил Глеб.

— Нет, — ответил Савва. — В гараж. К Валерию.