Глава 17. Голоса из пепла

Савва. Тот, кто не умеет прощать

Я не сплю по ночам уже который месяц, и это не из-за кошмаров, как думает Глеб, а из-за того, что я боюсь пропустить момент, когда она закричит. Алиса кричала во сне первые месяцы после аварии, и я просыпался от её криков, хотя её уже не было в живых, и это сводило с ума, потому что невозможно защитить того, кто уже мёртв. Потом крики прекратились, и я думал, что отпустило, что время заживило раны, но нет — просто звук сменился на другой. Теперь это дыхание Веры, тихое, всхлипывающее, когда ей снится что-то плохое, и я слушаю это дыхание и считаю вдохи. Один, два, три, четыре, и если вдруг оно остановится, я застрелюсь, без шума, без прощальных записок, просто выключу свет, потому что без неё мне не нужен ни свет, ни воздух, ни этот город, который я мог бы сжечь дотла.

Глеб думает, что я каменный, что у меня нет нервов, что я могу спать на гвоздях и просыпаться по команде. Он ошибается, просто я научился прятать страх за татуировками, за черепами и пламенем на пальцах, за её именем — Алисы, выведенным готическим шрифтом прямо над сердцем. Теперь мне надо выбить другое имя, но я не могу, потому что если я выбью «Вера», то признаю, что она заменила ту, первую, а она не заменила, она просто пришла и встала рядом, и я, идиот, разрешил, и теперь не знаю, как жить с этим разрешением.

Я помню тот гараж до мельчайших подробностей, до запаха бетона и крови, до того, как лампочка мигала и отбрасывала тени на стены. Её глаза — испуганные, но с какой-то искрой, которую я не смог погасить, хотя очень старался. Я хотел сломать её, раздавить, превратить в послушную куклу, которая будет плакать по ночам и бояться моего имени, а она сломала меня, и я понял это в тот самый момент, когда она кончила в первый раз, подо мной, на бетоне, с криком, в котором было не только отчаяние, но и что-то другое, что я не мог назвать, потому что никогда не испытывал. Не я взял её, она взяла меня, за горло, и не отпускает до сих пор, и когда она сжимает пальцы на моей шее по ночам, я не сплю от удовольствия, а не от страха.

Иногда я ненавижу её за это, за то, что она заставляет меня чувствовать, за то, что я смотрю на неё и забываю, что такое пуля в живот и что такое страх смерти, за то, что боюсь не за себя — за неё. Это слабость, а слабых убивают, я знаю это с десяти лет, когда мать умерла у меня на руках, а я не мог ничего сделать, потому что был маленьким и слабым. Но когда она улыбается той улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивается и становится тепло, даже когда на улице зима, я готов быть слабым, готов умереть, готов убить, и всё в любом порядке, лишь бы она продолжала улыбаться.

Она не знает, что я храню под подушкой, и слава богу, потому что если бы узнала, то, наверное, испугалась бы или, наоборот, заплакала, а я не выношу её слёз. Там не пистолет, не нож, не деньги, а её больничная форма, та самая, которую я сорвал в гараже, с треснутыми пуговицами и запахом дешёвого мыла и крови. Я засунул её в пакет и спрятал в сейф, и иногда, когда остаюсь один, достаю и нюхаю, и Глеб застукал меня один раз, зашёл без стука, а я сидел на кровати с этой тряпкой в руках и не мог объяснить, что со мной происходит. Он сказал: «Ты больной», а я ответил: «Да, но это моя болезнь, и я не хочу лечиться». Вера — моя болезнь, моя самая сладкая, самая смертельная, и я надеюсь, что лекарства от неё не существует.

Когда она сказала, что любит меня под душем, с мокрыми волосами и красными от воды глазами, я чуть не задохнулся, потому что никто меня не любил, никто не говорил этих слов, глядя прямо в глаза и не отводя взгляда. Мать, может быть, и любила, но она умерла, когда мне было десять, и я успел забыть, как пахнет материнская любовь. Алиса любила не меня, а того, кем я притворялся, — успешного бизнесмена, щедрого любовника, человека без прошлого. А Вера любит монстра, видит его каждый день, спит с ним в одной постели, смотрит, как он бреется по утрам и злится, когда не может найти носки, и не боится. Это или безумие, или высшая форма мужества, которой у меня никогда не было.

Я не заслуживаю любви, я заслуживаю пули, и чем быстрее, тем лучше, но она дарит мне себя каждую ночь, каждое утро, каждое слово, каждое прикосновение, и я беру, жадно, как последний, как умирающий от жажды, который наконец нашёл воду. Если она погибнет, я выжгу этот город, камень за камнем, человека за человеком, и себя тоже, потому что без неё огонь не нужен, без неё я просто пепел, который ветер развеет по всей этой проклятой земле. Но пока она жива, пока я слышу её дыхание по ночам и чувствую её руку в своей, я буду драться, за неё, за нас, за то, что мы сожгли в том гараже и что построим на пепелище. Она моя королева, а короли не умирают, они ждут своего часа, и я готов ждать вечность, если она будет рядом.

***

Глеб. Тот, кто смотрит со стороны

Я пишу стихи, и никто об этом не знает, кроме Веры, которая случайно увидела мой блокнот в машине, и теперь я каждый раз краснею, когда она на меня смотрит, потому что боюсь, что она прочитает мои мысли. Есенин, Блок, Ахматова, иногда свои — корявые, глупые, про любовь, которой у меня никогда не было, и про боль, которой было больше, чем нужно. Савва думает, что я читаю только отчёты и прайсы, что моя жизнь — это пистолет, машина и приказы, а я читаю строки про «не жалею, не зову, не плачу» и чувствую, как умираю внутри, потому что это про меня, и это единственная правда, которую я не могу произнести вслух.

Я люблю Веру, и это самая большая глупость в моей жизни, потому что любовь — не для таких, как я. Не так, как Савва — сжигающе, по-звериному, до чёрных дыр в душе, — а по-другому, тихо, безнадёжно, как любят луну, зная, что до неё не допрыгнуть, как любят дождь за окном, когда сидишь в тепле и знаешь, что вымокнешь, как только высунешь нос. Я видел её в первый раз, когда Савва привёз её в гараж, и она стояла на коленях с кляпом во рту, и я должен был смотреть и запоминать, потому что таков приказ. Но я запомнил не её страх, а её глаза, в которых была такая сила, что я понял: эта женщина не сломается, она сломает всех нас, и Савву в первую очередь, а мы даже не поймём, как это случилось.

Я купил ей спортивный костюм, когда её форму порвали, и сам поехал в магазин, выбирал долго, трогал ткань, проверял швы, потому что хотел, чтобы ей было не стыдно, чтобы она чувствовала себя не вещью, а человеком. Савва спросил: «Глеб, ты что, влюбился?», и я сказал: «Нет, она мне как сестра», и это была самая большая ложь в моей жизни, потому что она мне не сестра, она мне как воздух, которого мне не хватает, как вода, которую нельзя пить, потому что она не моя.

Она увидела мой блокнот, тот самый, синий, потрёпанный, с закладками на стихах, которые я перечитываю, когда не могу спать. Я хотел провалиться сквозь землю, закрыться, убежать, но она сказала: «Мне понравилось, особенно про весну, которая приходит только в конвертах», и я почувствовал, как сердце прыгнуло к горлу и застряло там, как кость. Глупо, мне сорок лет, я прошёл тюрьму, две войны, десятки перестрелок, я хоронил друзей и врагов, а девчонка в чужом спортивном костюме одним словом превратила меня в мальчишку, который боится признаться в том, что чувствует.

Я не завидую Савве, он мой друг, брат, командир, я умру за него, не задумываясь, и он за меня, наверное, тоже. Но иногда, когда они уходят в спальню и закрывают дверь, я сижу на кухне и смотрю в одну точку, и представляю, что это я держу её за руку, что это я целую её висок, что это она говорит мне «спокойной ночи» и улыбается той улыбкой, от которой внутри всё переворачивается. Бред, стихи — это бред, а реальность — вот она, чёрная машина у ворот, пистолет под мышкой, запах крови на руках, который не смывается, и я не имею права на любовь, потому что я пёс Саввы, а псы не влюбляются в хозяек.

Но когда Вера улыбается мне, просто так, за то, что я подал ей кофе или открыл дверь, я чувствую, как во мне прорастает что-то зелёное, живое, то, что я убил в себе много лет назад, когда впервые взял в руки оружие и понял, что обратной дороги нет. Однажды она сказала: «Глеб, вы хороший», и я не ответил, потому что хорошие не убивают, хорошие не молчат, когда их друг насилует девушку в гараже, хорошие не смотрят в камеру, пока брат плачет в больнице, не подозревая, что его сестра стоит на коленях перед тем, кто должен стать её палачом. Я не хороший, я просто выживаю, и она моё сладкое наказание за все грехи, которые я совершил и ещё совершу.

Я напишу стих про неё, длинный, на несколько страниц, с эпиграфом из Есенина, и никому не покажу, спрячу в сейф, как Савва прячет её больничную форму, и буду перечитывать по ночам, когда она спит с ним в одной постели, а я дежурю у ворот и слушаю, как ветер шуршит листвой и как где-то вдалеке лает собака. «Вера, четыре буквы, в них целая жизнь, которой у меня не было и не будет», и это не стихи, это правда, которую я никогда не скажу вслух.

***

Костя. Тот, кто смотрит с коляски

Я помню всё, каждую деталь, каждую секунду той ночи, когда мир перевернулся и остановился, как старые часы, которые забыли завести. Я был за рулём трезвый, абсолютно, я не пью из-за эпилепсии, и Вера знает, и врачи знают, и соседи знают, но они сказали — 1,2 промилле, и я поверил, потому что, когда все вокруг твердят, что ты виноват, ты начинаешь сомневаться даже в том, что помнишь, даже в том, что дышал, даже в том, что жил.

Я не помню аварию, мозг стёр эту запись, наверное, чтобы не сойти с ума. Помню только боль, дикую, разрывающую, как будто меня перерубили пополам и забыли собрать обратно, и голос сестры: «Кость, держись, скорая едет, слышишь, держись, не смей умирать». А потом темнота, месяц темноты, без снов, без мыслей, без надежды, и когда я очнулся, мои ноги меня не слушались, и я не мог говорить, и только слёзы текли по щекам, и Вера вытирала их и шептала, что всё будет хорошо, хотя сама не верила.

Я видел, как она плакала, потому что она думала, что я сплю, а я не спал, я слышал каждое её всхлипывание, каждое «почему», каждое «за что». Хотел сказать: «Не плачь, сестрёнка, я живой, я справлюсь», но не мог, язык не слушался, только мычание и слёзы, мои слёзы, мужские, которые я не показывал никому, даже себе, даже в самые тёмные ночи, когда хотелось просто исчезнуть и никого не мучить.

Потом пришёл он. Савва. Я знал его по фотографиям в новостях, по слухам, по шёпоту, который ходил по городу, — криминал, разборки, автосалоны, трупы. Он вошёл в палату, и я сразу понял, кто он, по взгляду, по тому, как он держится, по запаху дорогого одеколона и стали. Он посмотрел на меня, как на пустое место, как на мусор, который нужно выбросить, и сказал: «Ты убил её, я убью тебя или твою сестру, выбирай». Я закрыл глаза и думал, что он шутит, что это какой-то страшный сон, но он не шутил, и когда Вера перестала приходить по ночам, сначала на день, потом на два, потом на три, я понял, что она теперь у него, у этого монстра в человеческой шкуре.

Я хотел закричать, когда догадался, но не смог, горло сжалось, как тисками, и только слёзы, опять слёзы, и ненависть, такая сильная, что я боялся, что сердце не выдержит. А потом она пришла, совсем другая, не моя сестра, которая боялась темноты и пауков, а незнакомая женщина с горящими глазами и синяками на шее, от которых у меня кровь стыла в жилах. Она села рядом, взяла меня за руку и сказала: «Кость, это была не твоя вина, тебя подставили». И я почувствовал, как с плеч упала гора, как открылось второе дыхание, как внутри что-то щёлкнуло и заработало.

Я начал говорить сначала по слогам, как ребёнок, который учится произносить «мама», потом целыми фразами, хриплыми, ломаными, но живыми. Врачи сказали — чудо, Вера сказала — любовь, а я знаю: это злость, злость на тех, кто подставил меня, на Дину, на её отца, на Вадика, на всех, кто смотрел и молчал, злость, которая заставила мои мышцы работать, мои связки дрожать, но звучать, как натянутые струны.

Теперь я учусь ходить, опираясь на стены, на костыли, на Веру, и падаю, и встаю, и падаю снова, и каждый раз, когда колени подкашиваются, я вспоминаю её лицо и поднимаюсь. Я буду ходить, ради неё, чтобы, когда придёт время, встать рядом и сказать тем, кто хотел нас уничтожить: «Вы проиграли, мы здесь, и мы не сломались».

Я знаю, что Вера спит с ним, с нашим врагом, который стал кем-то другим, я не знаю, как это назвать — союзником, любовником, частью семьи. Я не хочу в это вникать, не хочу представлять, что они делают, когда закрывают дверь, не хочу ревновать или ненавидеть, я хочу только одного — чтобы она была счастлива, даже если это счастье пахнет порохом и кровью, даже если оно стоит слишком дорого.

Я видел, как он смотрит на неё, когда думает, что никто не видит, — как на икону, как на чудо, как на что-то, что нельзя потерять, потому что второй раз такое не подарит никто. Может, у них получится, может, этот монстр действительно способен на что-то, кроме убийств, может, воскресенье наступает даже для тех, кто продал душу дьяволу. А может, я просто хочу верить, что моя сестра не ошиблась, что она не зря прошла через этот ад, что в конце будет свет, а не очередная тьма.

Однажды она сказала: «Кость, я люблю его», и я ответил: «Знаю». Это было самое трудное слово, которое я произнёс за последние месяцы не потому, что трудно выговорить, а потому что трудно принять, трудно согласиться, трудно не закричать: «Как ты можешь любить того, кто сделал с тобой это?» Но я принял, ради неё, ради мира, ради того, чтобы этот кошмар наконец закончился и мы могли жить дальше, не оглядываясь назад.

Баба Зина, как оказалось, была связной нашего отца, и я до сих пор не могу поверить..., и я до сих пор не могу поверить, хотя Вера рассказала всё, от начала и до конца. Я не знал, она не знала, мы росли сиротами при живом родителе, и я ненавижу его за ложь, за годы одиночества, за то, что он превратил Веру в пешку в своей игре. Но я благодарен ему за одно — он оставил нам выбор, и Вера выбрала правильно, она выбрала себя, а не его империю, не его деньги, не его месть. Она выбрала жизнь, и я выберу её, всегда, даже если придётся убить, даже если придётся умереть, даже если придётся простить того, кого прощать нельзя.

Я сижу в кресле, смотрю в окно и жду, когда она придёт — с новостями, с улыбкой, с запахом его одеколона на своих волосах, — и я скажу: «Привет, сестрёнка, как дела?» А она ответит: «Горю, но это приятное горение». И мы засмеёмся, как в детстве, до того, как мир разбился вдребезги, и я почувствую, что всё будет хорошо, потому что она рядом, потому что мы живы, потому что пепел, который остался от нашей прошлой жизни, даст начало новому огню.