Глава 16

Утро началось с телефонного звонка, и Вера, ещё не открыв глаз, сбросила чужую руку с груди, нащупала трубку на тумбочке и увидела незнакомый номер, который светился на экране каким-то тревожным, неровным светом. Она нажала кнопку ответа, и голос, который раздался в динамике, был мужским, низким, с кавказским акцентом, тем самым акцентом, который в её городе всегда означал либо деньги, либо власть, либо пулю.

— Вера Петровна? — спросил голос, и в этом вопросе не было сомнения, только вежливая формальность, потому что он и так знал, что ответит она.

— Да, — сказала Вера, и её голос был спокойным, хотя сердце уже забилось где-то у горла.

— Вас ждут сегодня в двенадцать часов в ресторане «Купеческий», — продолжил голос, и каждое слово было как камень, брошенный в воду. — Приходите одна, без охраны, без Саввы, иначе встреча не состоится, и тогда мы не сможем договориться.

— Кто вы? — спросила Вера, хотя ответ она уже знала, потому что таких встреч не назначают просто так, и голоса с кавказским акцентом не звонят на рассвете, чтобы пожелать доброго утра.

— Тот, кто решит, жить вам или умереть, — ответил голос, и в трубке раздались короткие гудки, и Вера поняла, что он не шутит, потому что такие люди не шутят, они просто делают, что сказали.

Она положила телефон на тумбочку, повернулась к Савве, и увидела, что он уже не спит, он смотрит на неё своими серыми глазами, в которых не было ни усталости, ни нежности, только холодное, тяжёлое беспокойство.

— Я слышал, — сказал он, и его голос был глухим, как удар по бетону. — Не смей идти одна, Вера, это ловушка, и ты сама это понимаешь.

— Должна, — ответила Вера, и она села на кровати, и простыня сползла с её плеч, открывая синяки, которые уже начали желтеть. — Это условие, Савва, и если я его нарушу, они просто не придут, и тогда мы потеряем шанс договориться, а война, которая начнётся после этого, унесёт слишком много жизней.

— Тогда я буду ждать снаружи, в машине, — сказал Савва, и в его голосе прозвучала такая решимость, что Вера почти согласилась.

— Ты будешь ждать здесь, — поправила она, и она посмотрела на него так, чтобы он понял: сейчас не время для споров, сейчас время для доверия, которого между ними ещё не было, но оно должно появиться, иначе всё, что они построили, рухнет в один миг. — Если они узнают, что ты рядом, меня убьют, не задумываясь, и ты даже не успеешь выстрелить.

— И ты готова рискнуть? — спросил Савва, и в его голосе прозвучало столько боли, сколько бывает только у людей, которые уже потеряли одну любовь и боятся потерять вторую.

— Я готова стать королевой, — ответила Вера, и она встала, и её босые ступни коснулись холодного пола, и этот холод был приятным, потому что напоминал ей, что она жива. — А королевы не посылают вместо себя мужчин, королевы идут сами, потому что их сила не в оружии, а в том, что они не боятся смотреть врагам в глаза.

Она пошла в ванную, и её шаги были твёрдыми, как у солдата, идущего в бой, и Савва смотрел ей вслед, сжимая простыню в кулаке так, что побелели костяшки.

— Если с тобой что-то случится, — сказал он, и его голос был тихим, почти неслышным, — я застрелюсь, Вера, я не шучу, я не смогу жить, зная, что отпустил тебя туда одну.

Она обернулась в дверях, и в её взгляде было столько нежности, сколько он не видел никогда, даже в ту ночь, когда она впервые сказала, что любит.

— Не надо, — ответила Вера. — Лучше отомсти, как ты умеешь, и сделай так, чтобы они пожалели о том, что посмели меня тронуть.

***

В одиннадцать сорок пять она уже стояла у ресторана «Купеческий», и здание, которое всегда казалось ей уютным и тёплым, сейчас выглядело как крепость, которую нужно штурмовать. Красное платье облегало её фигуру, и ткань, мягкая и тягучая, струилась при каждом движении, напоминая ей о том, что она не просто женщина, а оружие, которое нельзя недооценивать. Туфли на высоких каблуках делали её выше, и она чувствовала себя почти великаншей, почти богиней, почти той, кого боятся. В клатче, маленьком, красном, под цвет платья, лежал скальпель, и его холодное лезвие касалось её пальцев каждый раз, когда она перебирала содержимое сумки, напоминая о том, что она не беззащитна.

Она вошла в зал, и зал был пуст — ни официантов, ни гостей, ни музыки, только один столик в центре, накрытый белой скатертью, и за ним трое мужчин, которые сидели так, будто были здесь хозяевами, а она — всего лишь гостья, которую нужно оценить. Они были пожилыми, дорого одетыми, с лицами, которые видели смерть тысячу раз, и сами не раз были к ней близки, и Вера почувствовала, как от них исходит та же сила, что от Саввы, только старше, тяжелее, безжалостнее.

— Вера Петровна, — встал тот, что сидел в центре, лысый, с золотым перстнем на мизинце и с цепочкой на запястье, которая блеснула в свете люстры. — Проходите, садитесь, мы вас ждали.

Она села, положила клатч на колени, и её руки не дрожали, хотя внутри всё трепетало, как птица в клетке. Она смотрела на них по очереди — не отводя глаз, не моргая, не показывая страха, потому что знала: в этом мире тот, кто отводит взгляд, тот и проигрывает.

— Меня зовут Арсен, — представился лысый, и его голос был низким, таким же, как у того, кто звонил утром, и Вера поняла, что это он говорил с ней. — Это Тимур и Илья, мы старые друзья вашего отца, можно сказать, братья по оружию.

— Бывшие партнёры, — поправила Вера, и в её голосе прозвучала сталь, которую она сама в себе воспитала. — Мой отец больше не ваш партнёр.

— Как скажете, — Арсен улыбнулся, и улыбка его была вежливой, но не тёплой. — Ваш отец сказал, что вы хотите легализовать бизнес, перевести всё в белую, законную, чистую. Это самоубийство, Вера Петровна, вы же понимаете.

— Это будущее, — ответила Вера, и она положила руки на стол, и скатерть была такой белой, что казалось, на ней не осталось ни одного пятна, хотя она знала, что пятна есть, их просто не видно. — Будущее, в котором ваши дети не будут бояться, что вас убьют на улице, и ваши внуки смогут стать врачами, учителями, кем захотят, не оглядываясь на то, чем занимался дед.

— Будущее, — усмехнулся Тимур, и в его усмешке было столько горечи, сколько бывает у людей, которые видели, как рушатся империи. — Будущее — это пули и грязь, Вера Петровна, будущее — это контроль над городом, над потоками, над теми, кто платит. Легальный бизнес для лохов, которые умеют только считать чужие деньги.

— Тогда почему вы сидите в дорогих костюмах и пьёте французское вино? — спросила Вера, и она не отвела взгляда, потому что знала ответ. — Потому что ваш грязный бизнес платит за это, за этот ресторан, за этот стол, за эту люстру. Но он же и убьёт вас, рано или поздно, в тюрьме или на улице, от ножа или от пули, и тогда все ваши деньги, вся ваша власть, все ваши страхи станут ничем.

Мужчины переглянулись, и в этом взгляде, быстром, почти неуловимом, Вера прочитала то, что они не сказали вслух: она права, они знают, что она права, но признать это — значит признать, что они прожили жизнь зря.

— Вы смелая, — сказал Тимур, и в его голосе не было насмешки, только уважение, смешанное с любопытством. — Или глупая, ещё не понял.

— Медсестры не бывают глупыми, — ответила Вера, и она почти улыбнулась, но удержалась. — Мы видим, как умирают люди, каждую смену, каждый день, и знаем, что смерть не выбирает, чистые у вас руки или нет, она просто приходит и забирает своё.

— Что вы предлагаете? — спросил Илья, который до этого молчал и только крутил в пальцах зажигалку, и его голос был глухим, как у человека, который давно привык, что его не слушают.

— Я предлагаю вам продать свои доли мне по рыночной цене, — сказала Вера, и каждое слово давалось ей с трудом, потому что она знала, что это цена свободы, и она была высокой. — И уйти на покой с деньгами, с чистыми деньгами, которые можно оставить детям, внукам, правнукам. Или остаться и работать легально, открыто, без страха, но без убийств, без наркотиков, без грязных схем, которые рано или поздно всплывут.

— А если мы откажемся? — спросил Арсен, и в его голосе прозвучал вызов, который она ожидала.

— Тогда я объявлю войну, — ответила Вера, и её голос стал твёрже, чем она сама ожидала. — И вы проиграете, так как у меня есть Савва и его люди, потому что у меня есть информация на каждого из вас, досье, которые отец собирал двадцать лет, и потому что я не боюсь умирать, а вы, Арсен, боитесь, я вижу это по вашим глазам.

Тишина повисла в зале, такая густая, что Вера услышала, как за окном проехала машина, как где-то на кухне звякнула посуда, как мужчины за столом дышат — тяжело, прерывисто, как после долгого бега. Арсен налил себе вина, и рука его дрожала, чуть-чуть, на самую малость, и выпил залпом, не закусывая, не чокаясь.

— Вы похожи на отца, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на уважение. — Такой же взгляд, та же сталь, та же готовность идти до конца.

— Спасибо, — ответила Вера, и она не знала, благодарность это или оскорбление, но решила, что разницы нет.

— Мы подумаем, — сказал Арсен, и он посмотрел на Тимура и Илью, и те кивнули, не сговариваясь. — Дайте нам неделю, Вера Петровна, неделю, чтобы всё обдумать и принять решение.

— Три дня, — поправила Вера, и она встала, и её туфли стукнули о паркет, и этот звук был как выстрел. — Иначе я начну действовать без вас, и тогда уже не будет ни продажи, ни мира, только война, в которой не будет победителей.

Она кивнула мужчинам, и её жест был царственным, величественным, как у королевы, прощающейся с подданными, и пошла к выходу, чувствуя их взгляды на своей спине, на своей шее, на своих ногах, и знала: они смотрят, они оценивают, они боятся, но ещё не сломаны. У двери она обернулась, и в её глазах горел тот самый огонь, который разожгли в ней гараж, и кровь, и страх, и любовь.

— И да, — сказала она, и её голос был спокойным, как вода в пруду. — Если кто-то из вас попробует меня убить, умрёт первым, это не угроза, Арсен, это обещание, которое я сдержу, даже если мне придётся прийти за вами ночью, в ваш дом, в вашу спальню.

Она вышла, и дверь за ней закрылась с тихим, почти неслышным стуком, и только на улице, когда солнце ударило в глаза, она позволила себе выдохнуть и почувствовала, как колени дрожат, как сердце колотится, как ладони мокрые от пота.

Савва всё-таки приехал — он стоял в ста метрах от ресторана, в серой «Камри», и Глеб сидел за рулём, и когда она села на заднее сиденье, он взял её за руку, и его пальцы были холодными, как лёд.

— Ну как? — спросил он, и в его голосе было столько напряжения, что она почувствовала, как оно передаётся ей.

— Они напуганы, но не сломлены, — ответила Вера, и она откинулась на спинку сиденья, чувствуя, как усталость наваливается на неё, как после долгой операции. — Дали три дня, три дня на раздумья, и если они не согласятся, начнётся война.

— Ты сказала про досье? — спросил Савва, и в его голосе прозвучало уважение.

— Да, это сработало, они знают, что у меня есть компромат, и это единственное, что их остановило, потому что они не знают, что я готова использовать его, даже если это будет стоить мне жизни.

— Твой отец знал, что делал, когда готовил тебя, — усмехнулся Савва, и в этой усмешке не было горечи, только тихая, почти нежная гордость.

— Мой отец знал, что делал, когда приводил тебя в мою жизнь, — ответила Вера, и она взяла его за руку, и он сжал её пальцы, и это пожатие было крепче любых слов.

— Куда сейчас? — спросила она, когда машина тронулась и город за окном поплыл, как в замедленной съёмке.

— К твоему брату, — ответил Савва, и в его голосе прозвучала такая мягкость, что Вера не сразу узнала его. — Он просил увидеть тебя, сказал, что ему стало лучше и он начал говорить.

— Костя? — переспросила Вера, и её сердце сжалось так, что стало трудно дышать.

— Да, сегодня утром он позвонил мне, сказал несколько слов, и голос его был слабым, но живым, и он попросил привезти тебя.

— Поехали, — сказала Вера, и её голос дрогнул, и она не стала этого скрывать. — Срочно.

***

Глеб свернул на знакомую улицу, но вдруг сбавил скорость.

— Что там? — спросил Савва.

— Машина Дины, — ответил Глеб, кивнув вперёд. — Стоит у её дома. Она там уже второй день. Не выходит, не отвечает на звонки. Соседи говорят, что сидит в темноте и плачет.

— Подождём, — сказала Вера. — Пусть поплачет. Может, дойдёт.

— А если она сбежит? — спросил Глеб.

— Куда? — Савва усмехнулся. — Все выходы из города перекрыты. Паспорт она не получит — мы позаботились. Денег нет. Ей некуда бежать.

— Ты заблокировал ей выезд? — удивилась Вера.

— Я просто попросил нужных людей обратить внимание на её документы, — ответил Савва. — Ничего личного. Просто теперь она не может уехать дальше, чем на сто километров от города. А если попробует — её остановят.

— Ты держишь её в клетке, — тихо сказала Вера.

— Я даю тебе время, — поправил Савва. — Ты хотела, чтобы она пришла сама. Я создаю условия. А что она будет делать — её выбор.

***

Костя сидел в кресле, и это было уже не больничное кресло, обтянутое дерматином и пахнущее дезинфекцией, а обычное, мягкое, домашнее, с подлокотниками, на которых лежали книги, и Вера, войдя в комнату, не узнала её. Убрали капельницы, убрали приборы, убрали запах смерти, и остались только кровать, кресло и стол, на котором стоял ноутбук, лежал телефон и лежали очки, которые Костя никогда не носил, но, видимо, теперь нуждался в них.

— Вер, — он улыбнулся, когда она вошла, и его улыбка была кривой, неполной, но настоящей, и Вера почувствовала, как слёзы подступают к горлу.

Костя сидел прямо, и Вера сразу заметила, что на коленях у него лежал блокнот и ручка. Он писал — медленно, выводя буквы дрожащей рукой, но писал. Когда она вошла, он поднял голову, улыбнулся, и его улыбка была уже не той кривой, болезненной, а почти обычной. Он постучал пальцем по блокноту, а потом произнёс — по слогам, запинаясь, но всё же вслух:

— Я... учусь... го-во-рить... сно-ва.

— Кость! — Вера бросилась к нему, обняла, и он похлопал её по спине своей слабой, но уже не безвольной рукой.

— Не... всё, — выдохнул он. — Но... кое-что... уже...

Он взял блокнот и показал ей исписанный лист. Там были слова: «Вер», «жива», «люблю», «молодец». Он учился писать и говорить одновременно.

— Ты говоришь! — прошептала она, не веря своим глазам.

— Ещё... мало, — он снова взял ручку и написал: «Но скоро буду как раньше». — Каж-дый день... по но-во-му сло-ву... или по два.

Вера села рядом, взяла его руки в свои, и они говорили — он словами, она за двоих. А в конце он всё же выдавил длинную фразу, которая далась ему с болью, с хрипом, но прозвучала:

— Я... лю-блю... те-бя... Вер.

И это было главное.

— Кость! — она обняла, прижалась к его худым плечам, и он пах не больницей, а домом, и это было самое прекрасное, что она чувствовала за последние дни. — Ты говоришь, ты говоришь!

— Да, — прошептал он, и его голос был тихим, как шорох листьев, но она слышала каждый звук.

Вера села рядом, взяла его руки в свои, и его пальцы были тонкими, слабыми, но она чувствовала, как он сжимает её ладони, и это пожатие было крепче, чем месяц назад. Она рассказала всё — про отца, про Дину, про встречу с ворами в законе, про гараж, который сожжёт сегодня, и Костя слушал, не перебивая, и только иногда закрывал глаза, и Вера знала, что он видит то же, что и она, — тот самый огонь, который горел внутри них обоих.

— Ты силь-ная, — сказал он, когда она закончила, и в его голосе не было зависти, только восхищение.

— Я счастлива, потому что у меня есть ты, — ответила Вера, и она кивнула на дверь, за которой стоял Савва, потому что знала, что он там, знала, что слушает, знала, что не войдёт, потому что это её время. — И он, Кость, он, который научил меня, что любовь бывает разной — и больной, и здоровой, и убивающей, и спасающей.

— Лю-бишь? — спросил Костя, и в его голосе не было осуждения, только любопытство, потому что он всегда хотел для неё счастья, даже когда не верил, что оно возможно.

— Кажется, да, — ответила Вера, и она не стала врать, потому что врать брату, который ждал её десять лет, было бы предательством. — Не знаю, достоин ли он меня, — сказала Вера, и она улыбнулась той улыбкой, которая появилась у неё после гаража, после крови, после слёз. — Но я достойна его, Кость, потому что я Вера, и я выбираю, с кем мне гореть, и с кем мне лететь, и с кем мне умирать, если придётся.

Костя улыбнулся, и он погладил её по щеке своей слабой, ещё дрожащей рукой, и этот жест был таким знакомым, таким детским, что Вера не выдержала и заплакала — тихо, без звука, просто слёзы текли по её щекам, падая на его пальцы.

— Иди, — сказал он. — Будь коро-левой.

Вера поцеловала его в лоб, встала и вышла, и в коридоре её ждал Савва, прислонившийся к стене с таким видом, будто он простоял здесь всю жизнь.

— Всё? — спросил он, и в его голосе было столько тепла, сколько она не слышала никогда.

— Да, — ответила Вера, и она взяла его под руку. — Поехали домой, Савва, я хочу переодеться, снять это платье, снять эти туфли, снять эту маску.

— Во что? — спросил он, и в его глазах загорелось любопытство.

— В джинсы, — сказала Вера. — И мы поедем в гараж, я хочу сжечь его, тот гараж, где всё началось, пусть горит, как моё прошлое, как моя боль, как моя слабость.

— Гараж не мой, — сказал Савва, и Вера удивлённо посмотрела на него. — Он оформлен на подставное лицо, которое уже год как уехало за границу. Формально у этого здания нет хозяина. А по документам — это заброшенное строение, которое должны были снести ещё два года назад, но руки не дошли.

— И полиция не заинтересуется пожаром? — спросила Вера.

— Полиция? — Савва усмехнулся. — В этом районе у полиции есть дела поважнее. Да и я позвоню нужным людям. Скажут, что загорелось из-за короткого замыкания, а экспертизу проводить никто не будет.

— А следы крови?

— Глеб всё выжег хлоркой ещё ночью, — ответил Савва. — Там сейчас стерильно, как в операционной. Даже если приедут, ничего не найдут. А огонь уничтожит то, что осталось. Это же органика.

Савва смотрел на неё долго, так долго, что она уже начала думать, что он откажет, но он кивнул, и в этом кивке было столько понимания, сколько бывает только у тех, кто сам прошёл через огонь и знает, что только пепел даёт жизнь новому пламени.

— Хорошо, — сказал он, и он повернулся к Глебу, который всё это время ждал в машине. — Глеб, заедем на заправку, купим канистру, самую большую, какую найдёшь.

***

Они приехали в гараж через час, когда солнце уже клонилось к закату, и его красные лучи красили стены в оранжевый, почти кровавый цвет, и Вера, глядя на это здание, которое стало для неё символом всего, что она потеряла и что нашла, чувствовала, как внутри неё поднимается что-то большое, тяжёлое, неизбежное. Она вышла из машины, взяла канистру с бензином, и её руки не дрожали, хотя канистра была тяжёлой, и запах бензина ударил в нос, напоминая о том, что она собирается сделать.

— Я сама, — сказала она, когда Савва шагнул к ней, чтобы помочь, и он остановился, и в его глазах она увидела не беспокойство, а гордость.

Она вошла внутрь, и гараж встретил её тем же запахом масла и крови, той же лампой под потолком, тем же бетонным полом, на котором она стояла на коленях и плакала, и кончала, и боялась, и ненавидела. Она прошла в центр, туда, где её жизнь разделилась на «до» и «после», и остановилась, и несколько секунд просто стояла, вдыхая этот запах, который когда-то вызывал у неё ужас, а теперь — только холодное, ровное спокойствие.

— Прощай, — сказала она, и её голос эхом разнёсся по пустым стенам. — Спасибо за боль, Савва, спасибо за страх, спасибо за унижение, потому что без всего этого я не стала бы той, кто я есть.

Она облила пол бензином, и жидкость разлилась по бетону, собираясь в лужи, и стены, и выход, и когда она закончила, канистра была пуста, и она бросила её в угол, и металл грохнул о бетон. Она вышла на улицу, чиркнула зажигалкой, и пламя вспыхнуло на её пальцах — маленькое, жёлтое, дрожащее, — и она смотрела на него несколько секунд, а потом бросила внутрь.

Пламя взметнулось мгновенно, с жадностью проглотило бензин, лизнуло потолок, вырвалось из двери, и стёкла в окнах лопнули от жара, и Вера стояла и смотрела, как горит её прошлое, как чёрный дым поднимается к небу, как огонь пожирает то, что она так долго носила в себе. Савва подошёл, встал рядом, обнял за плечи, и она чувствовала его тепло, его дыхание, его сердце, которое билось в такт её собственному.

— Ты не пожалеешь? — спросил он, и его голос был глухим, как удар колокола.

— Нет, — ответила Вера, и она повернулась к нему, и в её глазах горел тот же огонь, что пожирал гараж. — Потому что пепел даёт жизнь новому огню, Савва, и я знаю, что этот огонь будет гореть долго, потому что его разожгли не спички, а мы с тобой.

Они стояли, смотрели на пожар, и Вера чувствовала, как что-то кончилось, навсегда кончилось, и началось что-то другое — страшное, прекрасное, настоящее, то, что она не выбирала, но что выбрало её.

— А теперь, — сказала она, — отвези меня домой, Савва, и покажи мне, какой ты, когда не мстишь, а любишь, когда не убиваешь, а даришь жизнь, когда не требуешь, а просишь.

Савва усмехнулся, и в этой усмешке было столько нежности, сколько она не видела никогда, и он взял её за руку и повёл к машине, и его шаги были медленными, почти ленивыми, как у человека, который знает, что время на их стороне.

— Ты не готова, — сказал он, и в его голосе прозвучало обещание.

— Ещё как готова, — ответила Вера, и она села в машину, и её красное платье, пахнущее дымом и свободой, зашуршало по сиденью. — Я медсестра, Савва, я видела мужчин и в лучшем, и в худшем виде, но тебя я не видела ни разу, не настоящего, не такого, каким ты бываешь, когда никто не смотрит.

— Увидишь, — пообещал он, и Глеб завёл мотор, и машина сорвалась с места, а в зеркале заднего вида догорал гараж, и вместе с ним догорала Вера, которой больше не суждено было вернуться.

Она смотрела в окно на дым, поднимающийся к небу, и улыбалась, потому что знала: первый том её жизни закончен, и теперь начинается второй, в котором она не жертва, не пепел, не игрушка, а Вера — дочь своего отца, женщина своего мужчины и хозяйка своей судьбы. И ей не было страшно, потому что страх кончился там, в гараже, и вместе с ним кончилась слабость, и кончилось сомнение, и осталась только любовь — дикая, страшная, всепоглощающая, такая, которая не просит пощады и не даёт её.

— Глеб, — сказала она. — Домой. Побыстрее.

— Понял, — кивнул Глеб, и машина рванула вперёд, и город за окном поплыл, как в кино, и Вера чувствовала, как её жизнь набирает скорость, и не хотела тормозить.  

Вера смотрела в окно на догорающий гараж и улыбалась. Савва взял её за руку.

— Ты уверена, что никто не приедет? — спросила она.

— Уверен, — ответил он. — Пожарные уже в курсе — подъедут, когда догорит, запишут как несчастный случай. А мы будем далеко.

***

В машине зазвонил телефон Саввы. Он взглянул на экран, усмехнулся и передал трубку Вере.

— Тебе.

— Кто? — спросила Вера.

— Дина. Хочет поговорить с тобой.

Вера взяла трубку, послушала молча секунд десять, потом сказала:

— Дина, я не буду с тобой торговаться. Ты убила Алису. Ты подставила моего брата. Я не прощу и не забуду. Но я даю тебе шанс. Уезжай. Прямо сейчас. Исчезни. Если останешься — ты знаешь, что будет.

Она сбросила вызов, не дожидаясь ответа.

— Скажет? — спросил Савва.

— Нет, — ответила Вера. — Она останется. Она не умеет проигрывать.

— Значит, война продолжается.

— Значит, продолжается.