Глава 19

Через пару дней, у нас состоялся разговор, к которому я оказалась не готова.

— Злат, — голос у Краева такой серьезный, что я невольно напрягаюсь, — я знаю, что у нас все… сложно.

— Но? — я прямо чувствую, что есть жирное, пульсирующее «но».

Тема «нас» запретна. Я не хочу говорить, спорить, что-то доказывать. Мне хватает того, что, глядя на него мучаюсь от воспоминаний о том, как у нас все было, и сожалений о том, как могло быть. Да, я вижу, что его кроет, вижу, как он смотрит, но не могу. И любые попытки заговорить на эту тему воспринимаю в штыки.

Разве существую слова, которые могут сгладить то, что произошло между нами? Убрать горечь пепла на губах?

— Я не удержался и рассказал своим родителям, что у меня родился сын. Прости.

Блин. Это совсем не то, что я ожидала услышать. Во мне вспыхивает протест, но я его придавливаю. Имеет право.

— И как они отреагировали?

Он неопределенно качает ладонью:

— С переменным успехом. Мать рыдала, отец в шоке молчал.

Втягиваю голову в плечи, почему-то ощущая, как сердце болезненно сжимается.

— Разочарованы?

— Тем, что не сказал раньше — да. И тем, что не привел тебя с ними познакомиться.

— Миш…

— Я объяснил, что у нас все…непросто. Не уверен, что у меня это полностью вышло, но вроде они поняли и приняли…Но просят познакомить с внуком.

Смотрит на меня, ждет решения, а в глазах такая тоска, что меня снова перетряхивает.

— Я не знаю.

Что я еще могу сказать? Это же не только Артему придется знакомиться со вторыми бабушкой и дедушкой, но и мне. А я не готова.

— Я не уверен, что стоит их приглашать сюда…

— Не надо! — поспешно выкрикиваю я.

На одной территории с моими родителями и с его, я точно не выдержу. Это слишком. Будто на смотринах перед свадьбой, которой никогда не будет.

— Можем на прогулке, — с сомнением произносил он.

На улице холодно. Зима еще цепляется за свои права. Холодно, ветрено, гололед. Мы выходим каждый день на полчаса, и ребенок закутан так, что только щеки наружу торчат. Вряд ли такое знакомство кого-то устроит. Краев это прекрасно понимает, поэтому предлагает еще вариант:

— Или можем съездить к ним.

— Может повременим? Пусть сын подрастет. Пойдет в сад.

— Давай уж восемнадцатилетия дождемся, тогда сам к ним сходит. Если еще будет к кому идти, — не скрывая горькой иронии, выдает Миша.

Я понимаю, что это неправильно, что нельзя из-за своих обид лишать сына родственников. Они тоже его семья, хочу я того или нет. И уверена, что любить его будут и баловать. Но как справиться с собственным сердцебиением?

Я сама сказала Мише, что он может быть с ребенком. Это мое решение, и теперь идти на попятный из-за трусости — глупо.

— Когда ты хочешь к ним съездить?

— Как тебе удобно. Они готовы принять нас в любой момент.

Я закрываю глаза. Почему все ко всему готовы, а мне хочется спрятаться в раковину и никуда не выходить?

Чтобы не тянуть кота за хвост, и не мучать себя сомнениями, соглашаюсь:

— Хорошо. Давай в эти выходные, только предупреди сразу, что мы ненадолго. Придем, покажемся, познакомимся и уйдем. Артем еще слишком мал, чтобы ходить по гостям.

Будь он постарше, я бы не задумываясь, отпустила его с отцом, а сама держалась бы в стороне. Но увы, это не наш вариант, а, значит, придется работать с тем, что есть.

Получив мое согласие, Миша просиял, а у меня опять екнуло в животе от его улыбки.

Гад улыбчивый. Я же за эту улыбку душу была готова отдать, а ты ее взял и растоптал. Ни за что, просто потому что поверил чужим словам.

Ловлю себя на мысли, что боль все еще со мной, но уже не такая острая. Ее будто приглушило, прикрыло пеленой других переживаний и осознанием того, что в жизни не все крутится вокруг разбитого сердца.

— Я за вами приеду.

Мне не остается ничего иного, кроме как покорно кивнуть.

Хотела, чтобы наравне участвовал в жизни сына? Пожалуйста! Только я не ожидала, что его будет столько в моей собственной жизни.

В субботу мы подгадываем время так, чтобы Артем спал всю дорогу в машине. Родители Краева живут на другом конце города, и с учетом небольших пробок, дорога до них занимает почти час. Я нервничаю. Сто раз поправляю шапочку у сына, хватаюсь то за телефон, то за сумку, и отчаянно жалею, что согласилась на это. Это как в дурном анекдоте: знакомиться с родителями парня после того, как рассталась с ним. Почему у меня все через одно место? Почему не получается по-обычному, по-человечески?

В момент очередных метаний, ловлю Мишин взгляд в зеркало заднего вида.

— Успокойся. Они хорошие.

— Не сомневаюсь.

Я действительно уверена, что у Краева отличные родители, которые души на чают в своем сыне, и непременно полюбят своего внука.

— Ты им понравишься.

— Какая разница, понравлюсь ли я? Главное, чтобы с Артемом отношения сложились, — ворчу и отворачиваюсь, когда он хмурится в ответ на мои слова.

Пусть не думает, что мне важно их одобрение. Мне плевать!

Ведь плевать же, да?

***

Краев — копия своего отца. Они одинакового роста и комплекции, разве что в младшем в силу возраста больше энергии, а у старшего благородная седина на висках. Даже улыбаются одинаково, и мелкие жесты одни на двоих. Когда Андрей Валентинович смотрит на меня, я вижу в его глазах отражение Миши и думаю о том, как эти ядреные гены проявятся у Артема.

Мама у него миниатюрная. На фоне рослых мужа и сына смотрится, как дюймовочка. Но у меня бы язык не повернулся назвать ее слабой, потому что на самом деле это генерал в юбке. Со спокойным, сильным голосом и прямым взглядом.

— Добро пожаловать, Злата, — произносит она.

— Здравствуйте.

Волнение, которое скручивало меня во время пути, осталось за порогом. Я внезапно успокоилась. Возможно, потому что не чувствовала угрозы и упреков с их стороны, а может, потому что поняла — никто никому ничего не должен. Все вокруг взрослые люди и прекрасно понимают, что порой жизнь сложнее, чем нам хотелось бы. Чтобы у нас не происходило с Краевым, сколько бы боли между нами не пролилось, на других это не должно отражаться.

— Ну что топчитесь, как неродные? Показывайте внука.

Темка как раз проснулся и начал кукситься, недовольно покряхтывая и выгибаясь. Ему было жарко и неудобно, и у меня остались считанные минуты, чтобы извлечь его из кулька, прежде чем разразится концерт.

— Мы ненадолго, — сразу предупреждаю новых бабушку с дедушкой, — сами понимаете, маленький еще.

— Конечно.

Я передаю сына Мише, а сама отступаю в сторону. Это его родственники, вот пусть и знакомит их с гномом, а я пока просто подышу и приду в себя.

Наблюдая за Краевскими родителя и вспоминая своих собственных, я понимаю, что Артем будет о-о-очень залюбенным мальчиком, ибо, что те, что другие от него просто млеют. Если честно, мне очень приятно на это смотреть, потому что уходят те страхи, которые одолевали меня в роддоме. О том, что буду матерью одиночкой, ребенок которой не нужен никому кроме нее самой. Я помню, как шла по коридору, глотая беззвучные слезы, представляла свою унылую жизнь, а потом увидела Краева, который все-таки пришел на выписку, хотя я его и не звала.

В тот момент что-то екнуло внутри, а сейчас в доме его родителей екнуло второй раз.

Малыш нарасхват. Бабушка и дед скачут вокруг него, как заведенные, сюсюкают, умиляются, попутно задавая миллион вопросов и мне, и Мише.

Что, как, почему? Какой режим, что я ем? Их волнует все, начиная от нашего мнения относительно анатомически правильных сосок и заканчивая тем, в какой ВУЗ он будет поступать. Мы с Краевым даже теряемся от такого напора и, сами не заметив как, объединяемся, чтобы выстоять под ураганом родительской любви.

— Все нормально у нас с прививками. Все по графику, — ворчит Миша, когда разговор сворачивает на эту тему, — от гепатита делали, БЦЖ делали. На следующей неделе я их повезу в поликлинику, на осмотр и будем делать АКДС и полиомиелит. Многокомпонентную вакцину я уже забронировал

Я немного в шоке, но старательно делаю вид, что так все и задумано.

— Ох, бедняжка, — Светлана гладит внука по ножке, — плакать будет. Главное, чтобы без побочек. Я помню, как Мише делали. Он два дня температуру выдавал, капризничал, не спал. А я одна с ним. Андрей в командировку как раз уехал. Думала с ума сойду.

— Нормально все будет, — уверенно произносит Михаил, — если что, по очереди будем дежурить. Пока один на страже, второй отдохнет. Я с самого утра приеду к ним…

— А не проще ли вам жить вместе? — ворчливо выдает Краев-старший.

— Андрей! — Светлана предупреждающе грозит указательным пальцем.

— Что я такого сказал? К чему бегать, если они и так постоянно вместе.

— Без тебя разберутся.

Я чертовски благодарна ей за то, что она на корню подавила разговор на эту тему. Обсуждать наши отношения с Мишей я не хочу и не буду…Потому что сама ни черта в них не понимаю. Его так много в моей жизни, но Краев-старший ошибался, когда сказал, что мы вместе. Не вместе! Просто рядом! Это большая разница.

Сын стойко сносит такой океан внимания, но спустя некоторое время все-таки начинает хныкать. Устал, промок и проголодался. При помощи Светланы я быстро выполняю все гигиенические процедуры и усаживаюсь его кормить, а остальные в это время уходят на кухню, чтобы не смущать меня взглядами.

После еды мы начинаем собираться домой. Конечно, Краевы просят еще остаться, но в этом вопросе мы с Мишей солидарны. Еще слишком рано для долгих гостей. Прощаемся, клятвенно обещаем, что скоро увидимся и уходим.

Артем засыпает в тот момент, когда машина трогается с места.

— Вроде нормально все прошло? — спрашиваю, устало откидываясь на спинку сиденья.

— Отлично прошло.

— Они у тебя хорошие.

— Я же говорил, — не без гордости.

— Я все боялась, что они будут мучать вопросами о нас.

— Отец бы замучил, — усмехается Краев, — если бы его мать в узде не держала. Она свято верит, что я взрослый мальчик и в состоянии разобраться во всем сам.

Ну-ну, большой мальчик… Сам ты так разбираешься, что только ошметки в стороны летят.

Я качаю головой и перевожу взгляд на то, что происходит за окном. Серые дома, унылое небо, местами слякоть, местами гололед. Скорее бы уж весна пришла. Хочется солнца, тепла и хорошего настроения. А там и лето не за горами. Артемка уже большой будет — почти полгода. Будем с ним на коляске кататься, всяких птичек-букашек рассматривать…

Я замечталась. Позволила себе всего на пару минут погрузиться в теплые грезы, за что тут же пришла расплата.

Артем срыгнул, закашлялся и начал сипеть.

— Что с ним?

— Подавился, — Я повернула его на бочок и тихонько похлопала по спинке. Не помогало. Он пытался реветь, но не мог вздохнуть, открывал рот, как рыбка, выброшенная на берег. Я начала поспешно его раскутывать, едва держась на краю паники, — Миш, он синеет!

***

Краев резко выкручивает руль направо и, расталкивая недовольно гудящие машины, перестраивается из среднего ряда. Вылетает на обочину, тут же бьет по тормозам, и через секунду уже рывком распахивает дверь с моей стороны.

— Дай сюда!

Пальцы свело от ужаса, горло распирает ледяным комом. Меня хватает только на то, чтобы протянуть ребенка Мише.

Он бесцеремонно выдирает его из конверта, переворачивает спиной кверху, головой вниз, плавно стучит между лопаток. Потом переворачивает лицом кверху, так же давит на грудину. Потом повторяет сначала.

Я словно парализованная наблюдаю за его манипуляциями. И кажется, близка к тому, чтобы отключиться.

Я всегда считала себя сильной, уверенной в себе, способной в любой ситуации трезво мыслить и действовать по обстоятельствам. Собранная, стальная, организованная. Кремень!

Да, ни черта подобного!

Я беспомощно хлопаю глазами, пока Миша спасает нашего сына, и когда раздается сначала бульканье, а потом истошный плач, начинаю сама реветь.

— Одевай его. Замерзнет, — сует его мне в руки и захлопывает дверь, чтобы не выпускать тепло из салона.

— Да-да, — шепчу, перехватывая надрывающего малыша, — Сейчас.

Слезы катятся градом, когда я запаковываю его обратно в одежду. Его трясет, меня тоже.

— Тише, тише, — уже не могу сдержаться и реву чуть ли не громче него.

Из-за меня все. Зачем я накормила его перед дорогой? Дура!

Меня просто выворачивает от мысли, что, если бы Краева не оказалось ряжом, я бы просрала собственного ребенка. Настолько дикий страх, что не передать и словами.

Миша не торопится возвращаться в машину. Ходит из стороны в сторону, пытаясь продышаться. Потом стоит, запрокинув голову кверху, подставляя лицо под падающие снежинки. И да. Его тоже трясет.

У нас у всех сегодня охренеть какой потрясающий день.

Измученный, перепуганный Артем долго не может успокоиться. Затихает, потом вздрагивает и снова ревет. И только спустя некоторое время, жадно чмокая соской, начинает замедленно моргать, а потом и вовсе отрубается, тихонько постанывая во сне.

Я держу его на руках и не могу пошевелиться. Смотрю на него, не отрываясь, дурею от ужаса. Все остальное меркнет на фоне пережитого, кажется тупым и незначительным. Все эти проблемы на работе, в личной жизни и вообще все — ерунда, когда на кону стоит жизнь твоего ребенка.

Если бы с ним что-то случилось — я бы умерла в тот же момент.

Краева, наконец, отпускает. Трет лицо, мотает головой, окончательно приходя в себя, и идет к машине. Я сминаюсь под его тяжелым взглядом, чувствую себя маленькой, ни на что не способной неудачницей.

Миша идет не вперед, а усаживается рядом с нами на заднем сиденье.

— Как он? — спрашивает, склоняясь к сыну.

— Спит, — голос начинает предательски сипеть.

Я наблюдаю за тем, как Краев придирчиво рассматривает детеныша и снова задыхаюсь. Он так близко, что я смотрю на него, задержав дыхание. Длинные черные ресницы дрожат, на скулах играют желваки, вокруг рта залегли жесткие складки.

Внутри его, наверное, тоже рвет и порет, но снаружи он спокоен, и я цепляюсь за это спокойствие, пытаясь удержаться от истерики.

И все-таки всхлипываю.

— Злат? — поднимает на меня внимательный взгляд.

Я только мотаю головой, зажимаю себе рот рукой и отворачиваюсь к окну.

Жутко! Настолько, что по коже бежит мороз, и меня снова перетряхивает. Я боюсь закрыть глаза, потому что сразу вижу посиневшие губы сына, и то, как он им пытается ухватить глоток воздуха.

— Злата, — настойчиво зовет Краев.

Я обращаю к нему шальной, затравленный взгляд.

— Ммм, — все, на что способен мой речевой аппарат.

— Выдыхай, все закончилось.

— Не могу, — едва шепчу.

— С ним все в порядке.

Зато не в порядке со мной. Теперь мне самой не хватает кислорода. Паническая атака. Я смотрю на Мишу и ничего не могу сказать, только по щекам ручьем бегут слезы.

— Тише, Злат, — одной рукой притягивает к себе. Целует в висок, потом прижимается к нему лбом, — все хорошо.

Я не могу сопротивляться, не хочу. Наоборот, цепляюсь за него, как за единственное светлое пятно в непроглядной тьме. Дышу. Слышу, как он что-то нашептывает мне на ухо, утешает, ни черта не понимаю, но чувствую, как его тепло проникает под кожу, постепенно выдавливая лютый холод, сковывающий движения.

— Спасибо, — проглатываю слезы, — если бы не ты, Артем бы…я бы…

— Ты бы справилась.

— Я струсила. Затормозила. Затупила. Называй как угодно…

— Ты бы справилась, — повторяет упрямо.

Мне страшно, что в следующий раз его может не оказаться рядом, а я буду все так же тупить и жевать сопли.

— Спасибо, — снова благодарю, сильнее сжимая пальцы на его куртке.

Наши взгляды цепляются друг за друга. Проникая, заполняя, размазываясь. Выворачивают наизнанку, вспарывая старые раны и тут же залечивая. Он так близко, что я чувствую, как надрывно лупит по ребрам его сердце.

Сближаемся. Медленно. Сомневаясь. Разрывая старые оковы и мучительно боясь снова оступиться.

Я готова его поцеловать. Не только из-за благодарности, а потому что наконец понимаю и принимаю, как много места он занимает в моей жизни, несмотря ни на что. Я хочу его тепла. Хочу хоть на мгновение вернуться назад, в то время, когда мы дышали только друг другом и не могли надышаться. Я хочу прежних нас.

Я бы сделала это, но Краев опережает. Притягивает меня к себе и просто крепко обнимает, а я утыкаюсь ему в шею и жмурюсь.

Сердце гремит, спотыкаясь через раз. На руках сонно чмокает соской Артем.

— Давай съездим к врачу. Просто чтобы убедиться, что все в порядке, — предлагает Миша спустя пару минут.

Мне жалко и страшно его отпускать, но нахожу в себе силы чтобы отстраниться и кивнуть. Краев медленно проводит пальцем по моей щеке, стирая соленую каплю и выскакивает из машины так, будто за ним черти гонятся.

Мне снова холодно, и чтобы согреться я плотнее прижимаю к себе драгоценный кулек, мысленно благодаря небеса за то, что его отец был рядом.