Глава 8

Воспоминание о поезде — это то, что останется со мной надолго.

Тот тип воспоминаний, который греет, пробирая до самых косточек и сладкой истомой незримо присутствуют в сердце, особенно когда наступает темная полоса.

А она наступает. Всегда.

Моя пришла после лета.

Началось все с того, что на конференции меня запомнили и пригласили на практику в один из научных центров. Это был прекрасный шанс засветиться и получить бесценный опыт, если я планировала и дальше работать в этом направлении. А я планировала. Еще как.

Ольга Валентиновна поддерживала меня руками и ногами. В отделе аспирантуры тоже были довольны и хотели оправить меня вот прям сейчас, с целью повысить какие-то там внутри вузовские показатели. Сестра мной гордилась, родители — тем более.

В общем, все восприняли это предложение с энтузиазмом. Кроме Краева.

Первый вечер он просто пожал плечами, второй — начал бухтеть, а на третий, когда узнал, что эта практика может растянуть не на месяц, как планировалось изначально, а на дольше, включил ревнивого буку-собственника.

— То есть ты месяц, а то и дольше собираешься бродить неизвестно где?

— Известно где. Адрес общежития я тебе дам.

Я пыталась погасить его недовольство, но это сложно сделать, когда вкалываешь весь день, потом приходишь домой, без сил. А там тебя поджидает не уют и покой, а недовольный мужик, который вбил себе в голову, что я непременно там должна завести другого мужика.

Вроде забавно и даже приятно, когда ревнуют, но спустя неделю меня это начало откровенно напрягать

— Миш, ты можешь объяснить, что происходит? — не выдерживаю, когда вечером вместо того, чтобы спокойно смотреть телевизор и обнимать свою женщину, то есть меня, Краев снова включает Отелло, — ты в последнее время сам на себя не похож.

Где тот улыбчивый, беспечный парень с которым так здорово было дурачиться и обниматься, забывая обо всем на свете? Кто его украл и взамен подсунул вот этого ревнивого демона?

— А ты не знаешь? — с явным наездом.

Вот это уже что-то новенькое.

— Поясни-ка.

Краев недовольно морщит нос и отворачивается.

— Миш, — хватаю его за руку, — объяснись, пожалуйста!

Он пытается соскочить, но меня уже не остановить. Я терпеть не могу вот такого.

— Сказал а, говори и б. Иначе я за себя не ручаюсь.

Михаил достает телефон, копается там и, наконец, разворачивает ко мне.

На экране фотка. На фотке я. И Миронов. Явно с той самой конференции. Стоим возле стенда. И его рука почему-то на моей талии, даже чуть ниже. И выглядит это так…по-свойски, что я даже теряюсь.

Помню этот стенд, помню, о чем говорила с докладчиком, но не помню Колю. И тем более его руки на моей пятой точке. Я бы не разрешила, да и он бы не посмел.

— Просто кадр такой, — говорю после секундной задержки, — он протягивает руку вот этому мужчине, который к нам подошел.

— Да? — Краев скептично усмехается, — а выглядит так будто он тебя держит за задницу.

— Миш! — сердито шлепаю его по плечу, — сейчас сам по заднице получишь. Ты меня за кого принимаешь?

Я возмущена, но еще больше растеряна. Мне очень интересно что это за доброжелатель такой присылает непонятные фотографии моему парню.

— Откуда у тебя это фото?

— А что?

— Мне интересно знать, кто пытается нас поссорить, и кому я должна идти вырывать волосы.

Я не шучу. Меня зацепило.

— Знакомая.

— Какая?

Пытаюсь выхватить у него телефон, но Миша проворно поднимает руку вверх, и мне не удается до него дотянуться.

— Не важно злат.

— Тебе кто-то наговаривает на меня, а ты говоришь, что это не важно?!

Он молчит. На скулах играют желваки.

— Миш, сейчас поругаемся!

— Чего ты так разнервничалась? — темные глаза подозрительно прищуриваются.

Я выдыхаю. Отхожу к окну и смотрю, как вечерние сумерки опускаются на город. Между нами молчание, и я не сразу нахожу в себе силы его нарушить.

— Ты ведь понимаешь, что все зависит от того, под каким углом снимать? Фотка выглядит двусмысленно, но на деле не было ни прикосновений, ни чего-то еще. Просто кадр, который сняла какая-то овца и перекинула тебе, чтобы меня оклеветать. И тут уже тебе решать кому верить. Мне или этой овце.

Я разворачиваюсь к нему лицом. Смотрю в глаза. Мне не за что оправдываться и извиняться.

***

Миша не отрывает от меня темного взгляда. В нем клубится ураган, дикая смесь чувств, которые пробирают до самых костей.

Я знаю, что он любит меня, вижу, как ревнует, чувствую сомнения, но ничего не говорю. Это его демоны и он сам должен их победить. Я готова ему помочь, готова во всем поддержать, но прогибаться и юлить не стану. Не тот характер, не те взгляды на жизнь.

Меня воспитывали так, что крепкие отношения основаны на взаимном уважении и доверии, что нельзя полностью растворяться и отдавать себя другим. Должны быть рамки. Комфортные границы, за которыми будет удобно всем. Уступки должны быть взаимными, понимание — обоюдным, поддержка — двусторонней. У моих родителей так — друг за друга горой, но при этом оба самодостаточные личности, хранящие верность не только партнеру, но и самим себе. Я так же хочу.

— Я верю тебе, — наконец произносит он.

— Серьезно? — складываю руки на груди, — Или только на словах?

— Серьезно, — цедит с нажимом.

— То есть ты больше не станешь донимать меня с Мироновым?

— Не стану.

— Даже если очень захочется?

— Да.

— Даже если твой внутренний ревнивый пони внезапно решит, что больно у нас все хорошо, и слишком скучно мы живем?

— Злат! — смеется он, — сейчас получишь.

Напряжение отступает, и, между нами, снова кипят эмоции, в этот раз совсем другие.

Мы жадные и нетерпеливые.

Краев хватает меня под задницу и усаживает на подоконник, а я рывком стягиваю с него футболку.

Он совершенен. И когда улыбается, и когда ревнует на пустом месте. Мужчина, от которого у меня кругом идет голова и коленки напрочь теряют любую твердость. Я дурею от его прикосновений, и сама трогаю. Нет, не так. Я его лапаю. Жадно, требовательно, будто он самый ценный приз, о котором я всю жизнь мечтала.

Скольжу ладонями по гладкой коже, цепляюсь за плечи, выкрикивая его имя в порыве страсти. Все-таки растворяюсь в нем. Здесь и сейчас — можно. Между нами нет границ и запретов. Я принадлежу ему, он мне. А все остальные, сочувствующие и желающие «добра» могут идти темным лесом.

После кухонного подоконника мы перебираемся в комнату и продолжаем. Краев будто решил меня заклеймить, затрахать до такой степени, чтобы имя свое забыла, не то что всяких посторонних мужиков.

У меня напрочь срывает крышу от того, что он со мной вытворяет. Каждый раз кажется, что лучше уже бить не может, и каждый раз он снова подводит меня к грани. Сладкий марафон на выживание. После него тело, как ватное, сердце грохочет, пытаясь пробить ребра, в голове — те самые розовые пони, которые скачут по радужным облакам. Эйфория и блаженство.

Но мне не удается окончательно расслабиться, где-то на заднем плане продолжает колоть и пульсировать. Это была первая наша серьезная ссора и выяснение отношений. И пусть мы потом так долго и так сладко мирились, осадочек все равно остался.

Особенно когда дурман отступил, пламя в крови улеглось и вернулась способность трезво мыслить. Кто бы ни сунулся к нам, я была намерена это выяснить и разобраться с этим вопросом раз и навсегда.

После того, как возвращаем себе способность дышать и двигать конечностями, Краев поднимается с дивана и, пошатываясь, бредет в ванну.

— Иди, я потом, — сонной кошкой мурлыкаю я. Но стоит ему закрыть за собой дверь и включить воду, как я подскакиваю, как заведенная, и делаю то, что никогда бы не позволила себе при других обстоятельствах — лезу в его телефон.

Ввожу пароль, который давным-давно знаю, открываю мессенджер и нахожу эту несчастную фотографию.

В письме от Любы.

Зашибись.

Значит, меня изводит своими подозрениями, а сам переписывается со своей бывшей курицей. Аж перетряхивает. С дурными предчувствиями пробегаюсь взглядом по их переписке, но там ничего такого нет. Долгое молчание — несколько месяцев ни строчки, потом внезапное сообщение от Тимофеевой.

«Смотри, чем твоя милая на конференции занималась» и эта несчастная фотография.

От Краева короткий ответ «не твое дело». Все.

Я откладываю телефон обратно и ни слова не говорю Мише, когда тот возвращается. Мы только помирились, и я не хочу снова ругаться.

А вот с Любашей, пожалуй, пришло время поговорить по душам.