Глава 11. Монастырь

Следующие два дня, назначенные Александрой Васильевной, обещали пройти по-деревенски скучно – в сидении на веранде, прогулках под изматывающим июльским солнцем да разговорах ни о чем. А разговаривать Кошкин не очень-то любил. И Шувалов не любил. Примечательно, что и Егорка все больше помалкивал и, по-взрослому заложив руки за спину, вдумчиво глядел на шахматную доску, где Кошкин с Шуваловым разыгрывали партию. Будто что-то понимал.

Поутру, пока не начало палить солнце, удалось уговорить графа выбраться на веранду еще раз – а уж шахматы он сам велел принести. После до двух часов по полудню так и сидели за доской, изредка отмахиваясь от комаров; а единственным произнесенным за все время словом было хриплое «шах» от Шувалова. Старик и в чахотке, и при смерти снова обыгрывал Кошкина… должно быть, так и уйдет на тот свет непобежденным. Впрочем, в тот раз Кошкину удалось спастись от «мата», и партия продолжилась.

Егорка не стоял столбом: то гонялся за курицей, случаем забредшей в барский двор, то отыскал где-то кота, то бегал на кухню стащить плюшку. Но неизменно возвращался и смотрел на доску.

Граф, конечно, позволил мальчишке остаться в доме сколько потребуется. Шувалов всегда был щедр и добр – хотя умел смотреть так, что посторонний человек никогда тех качеств в нем не заподозрил бы.

Кошкин же, хоть и не показывал этого, отчасти радовался, что Егорка задержится при нем. Славный мальчишка. А поиски Ивановки покамест ничего не давали.

– Я, ваше благородие, здесь, под Зубцовым сызмальства рос, всю округу исходил изъездил – а про Ивановку отродясь не слыхивал… – заявил еще вчера Афанасий на прямой вопрос Кошкина. – Мож, там, за Ржевом где?

– Может, и за Ржевом, – согласился Кошкин.

Этот Афанасий и правда казался ему толковым парнем. Кошкин даже размышлял, не отправить ли его в Зубцов со своими поручениями? Требовалось отыскать извозчика, который правил экипажем с жестянкой «№38». Да и в больничную аптеку кому-то надо наведаться. Не дай боже, за это возьмется Соболева и станет расспрашивать о ядах… Кошкин, признаться, боялся за нее. Она выглядела взрослою дамой, да и по годам далеко не девица. Однако ж по сути своей и была девчонкой – наивной и вовсе не осознающей, что ходит по краю. Как бы ни сыграло это злую шутку.

Но втягивать в расследование еще и Афанасия Кошкин пока не торопился.

После обеда не выдержал домашней скуки: велел оседлать Яру и под предлогом поисков все той же Ивановки выехал осмотреться. Егорка навязался с ним.

«Осматриваться», впрочем, решил не в направлении Ржева, а вверх по течению Волги – туда, где по его расчетам стоял женский монастырь, о котором упоминала Настасья.

Кошкина тянуло туда, как магнитом, словно бы там были ответы на его вопросы. Хоть издали бы тот монастырь увидеть…

Дорога была тяжкой и лежала через хвойный лес. Изредка удавалось найти тропку и пустить Яру рысью, но чаще приходилось спешиваться и вести лошадь за собой едва ли не через бурелом. Но Егорка вел себя молодцом – не пугался. После лес кончился, пошли поля, а за ними раскиданные вдоль Волги деревни.

Среди низеньких деревянных домов на том берегу Волги, вдруг показалась вдали еще одна усадьба – так подумалось Кошкину сперва, ибо строение было каменным, в два этажа высотой, с яркой крышей и изящными окнами. Обнесено высоким забором и густо раскинувшимся садом.

– Дачи там, барышень-гимназисток из города на лето вывозють! – охотно объяснил кто-из местных крестьян. – Сюды-то не пускают их, оне во-он по той тропке гуляють, где монастырь.

Кивнув на едва видную отсюда колокольню, мужик осенил себя крестом и в пояс поклонился. Егорка тоже хотел – видно, матушка научила – но глянул на Кошкина и не стал. А Кошкину было не до того. Он живо забрался в седло и пришпорил кобылу, желая подобраться ближе.

А впрочем, чтобы хоть поравняться с монастырем пришлось бы пробираться через еще один лесок. Время, меж тем, уже клонилось к вечеру, а ему еще назад добираться, с мальчишкой. Кошкин решил не рисковать. Пришлось довольствоваться тем, что приложил козырьком руку да в лучах закатного солнца попытался издали разглядеть стены монастыря.

Территорию он занимал не слишком большую и стоял на самом берегу Волги – хоть спуск был пологим, и имелась даже протоптанная дорожка к воде. Обнесен белокаменным забором. За ним скромные деревянные постройки для работы и жилья, невысокий храм с черными монастырскими куполами и, собственно, колокольня. За храмом смутно угадывалось местное кладбище. Ничего примечательного как будто.

Народу – ни единой живой души – Кошкин так и не разглядел. Ни возле монастыря, ни внутри. Ни на тропке, по которой, говорят, изволили иногда прогуливаться гимназистки. Гимназисток, нужно думать, привозили из губернского города, из Твери – Кошкин слышал что-то о той гимназии.

Возвращаться в Златолесье пришлось ни с чем.

Однако на следующий день Кошкин поступил разумней и собрался в дорогу не после обеда, а куда раньше. Егорка снова увязался с ним, чему Кошкин совершенно не возражал. Только предупредил:

– Поедем туда же, к монастырю. Может, даже через Волгу перебираться придется. Плавать-то умеешь?

– Не-а…

Кошкин искренне надеялся, что до плавания не дойдет, отыщется переправа. Но все же пообещал:

– Научу. Так вот, сегодня к монастырю, а в следующий раз в сторону Ржева поедем. Найдем твою Ивановку, не бойся.

Егорка вдумчиво кивнул. Совершенно серьезно ответил:

– А если и не найдем – не беда. С вами останусь. Про тетку мне токмо мамонька и рассказывала, а сам я ее сроду не видел. Мож, она злая, хуже дворника… А вы, дяденька, хороший.

– Откуда знаешь? – хмыкнул Кошкин. – Ты меня впервые увидел-то третьего дня.

– Уж я разбираюсь! – тоже хмыкнул со знанием дела Егорка. И вдруг добавил: – к тому ж я вас еще до того один разок видел. Ночью. Я под крыльцом тогда сидел.

Кошкин насторожился, лишь теперь сопоставив факты:

– Так это ты тогда в кустах шуршал, выходит?..

– Ну я!

– Может, ты видел, и как лакей Тарнавских мне записку отдает? И куда потом он делся – видел? – спросил, затаив дыхание.

– Отчего ж не видеть? – пожал плечами мальчишка. – Бумажку отдал да живо в дом, назад. Только он не лакей. Лакеев-то бариновых я всех наперечет знаю – все время у крыльца мельтешат. А этот приказчик из лавки. Их поутру прислали в помощь: гостей-то баре много ждали.

Шли теперь шагом, через негустой лес: Кошкин вел под уздцы Яру, а Егорка сидел верхом, уцепившись за гриву. Так Кошкин даже остановился, чтоб ни одного слова не пропустить. Спросил:

– Хорошо, как письмо мне отдал – он в дом вернулся. А до того? Может, говорил он с кем во дворе, покуда я не видел?

Егорка уверенно мотнул головой:

– Не, из дома выскочил, вас нагнал и сразу назад. Это я помню! Токмо до того, еще днем, этот чернявый все по двору таскался: работы-то много у них было. А как передохнуть сел – прямо на крыльцо на мое – тогда-то с ним один и заговорил.

– О чем?

– Да о работе все больше. Говорил, воды еще нести надо. Тот, чернявый, и пошел сызнова к колодцу.

– Воды? – не понял Кошкин. – Какой воды, зачем?

– Этого не знаю. Я к тому говорю, что, который воды требовал – голос – я его опосля еще разок слышал. Ночью, перед тем как в ящик забраться. Тьма кругом, все спят, а этот самый голос с барыней шепчется.

– На конюшне? Что за барыня – Татьяна Ивановна?

– Кто? – Мальчишка не понял: явно не знал господ ни в лицо, ни по имени. Но ответил подробно, сколь мог: – как зовут – не знаю, дяденька, а по виду барыня. И причесанная вся, и платье гладкое, ажно переливается. Синее, что ль, али зеленое. Да там темно было, только голоса и слышал.

Кошкин смотрел хмуро. Пытался сообразить, кого у Тарнавских Егорка мог принять за барыню, кроме Татьяны. Ольгу? Александру Васильевну? Тетку ее? Тетка Соболевой была дамой в годах, но вовсе еще не старушкой – лет сорока пяти, может быть. Мог и гувернантку какую видеть. А может все же с горничной спутал?

Заострять внимание пока не стал, продолжил расспросы:

– Так о чем шептались?

– Да про любовь… – смутился мальчишка. – Он все целоваться лез, а она смеялась.

Кошкин изумился и того больше.

– А что именно сказано-то было? Хоть слово разобрал?

Егорка, подумав, часто закивал. Глядя голубыми глазищами, в красках стал рассказывать:

– Дядька этот как вошел – от дождя они тож укрывались, что ли… Так он ворчал сперва: «А если, – говорит, – Тата всем расскажет?». А барыня ему и отвечает со смехом: «Ничего она, – говорит, -. Побоится»! Так и сказала, ей-богу! Ну а дальше я не слушал, спрятался: побоялся, что выгонят – а во дворе-то сыро да холодно…

Кошкин рассеянно повел Яру дальше. Но снова обернулся к Егорке, въедливо уточнил:

– Ты и впрямь это имя слышал – Тата? Не попутал? Может, дядька барыню свою так называл, а не кого-то третьего?

Мальчик покачал головой, ничуть не сомневаясь:

– Да точно! Как он барыню звал, я не слышал. А болтали они про другую, про Тату. Вот чем хотите поклянусь!

Егорка даже насупился, собрался обидеться:

– Да ладно-ладно, верю… – пошел на попятную Кошкин. – А голос дядьки этого узнаешь, ежели еще раз услышишь?

Мальчик снова подумал и серьезно, как взрослый, кивнул.

* * *

После долго шли в молчании: Кошкин пытался сделать выводы из услышанного. Если эти двое говорили о женщине по имени Тата – Татьяне, стало быть – то уж точно это была не Тарнавская. И не Александра Васильевна. Да и не горничная, и не гувернантка – едва ли они стали б так по-свойски называть хозяйку. Нет, это была дама, равная по положению самой Татьяне Ивановне. Неужто сестрица ее, Ольга?

А «дядька» кто? Сапожников? Так, может, жених с невестою устроили полюбовное свидание под покровом ночи – да и всего-то? Кто передавал лакею-приказчику записку с угрозой Егорка не видел, и «дядька» к той истории как будто не относится…

На том Кошкин и остановился покамест в размышлениях, и дальше сосредоточился на дороге.

Он все искал мост или лодку, или хоть удобный спуск, чтоб перебраться на тот берег Волги, где стоял монастырь. Река казалась неглубокой и течением сильным в этом месте не отличалась – но он надеялся, что перебираться вброд все же не придется.

Однако они подходили все ближе, вот уже и силуэты монахинь, одетых в черное, были прекрасно видны – а хорошего спуска Кошкин так и не приметил.

После шли через лес – тот самый, куда не рискнул Кошкин сунуться накануне. Шли долго, пешком. Лес не был густым, но стоял на крутом, скалистом склоне. Чуть оступишься – так и полетишь кувырком вниз, до самой Волги… Лишь здесь Кошкину и стало не по себе. Боязно сделалось за Егорку, и он велел мальчишке слезть с лошади, тоже идти шагом: не дай бог, лошадь споткнется, свалится, и мальчика за собой потащит.

А лес все не кончался… хотя впереди, в просвете меж стволами вековых сосен, все отчетливей виднелся белокаменный монастырь на том берегу Волги. Ворота были открыты настежь, и с десяток женщин, обряженных в черное, кто чем занимались на открытой поляне: день был в разгаре, а работы и в монастыре довольно.

Кошкин вглядывался в темные силуэты, перебирал лица – словно искал средь них одно-единственное. Словно надеялся, что сможет его здесь найти. И в какой-то миг надежда эта даже перестала быть призрачной: он приметил одну из черных фигур, которая, позабыв о вязанке хвороста в своих руках, стояла во весь рост с белым лицом, обращенным сюда – на лес. На Кошкина.

Стояла и смотрела – долго.

И он смотрел на нее. Долго, жадно. Как будто узнавая, и как будто нет… Боясь, что еще один миг, еще один вздох – и она исчезнет.

А после не выдержал. Вопреки здравому смыслу, одним махом забрался в седло, пришпорил кобылу и пустил вперед, желая скорее сократить расстояние, их разделявшее.

Раздался выстрел…

Где-то позади, из гущи леса. Грохот эхом пронесся над верхушками сосен, взмыли вверх птицы, дико заржала и встала на дыбы Яра. Кошкин едва удержался в седле, когда испуганная лошадь тотчас понесла галопом – вперед, по склону, вниз, не разбирая дороги. Попытки ее урезонить, остановить были жалкими и вовсе ничего не давали. Лошадка резвая – а Кошкин совсем не был лучшим наездником.

Последнее, что он запомнил – летящий на него ствол сосны.

От удара Кошкина выбило из седла, и уже совершенно безвольное тело, ничему не сопротивляясь, летело вниз по скалистому склону Волги…

Сознание провалилось во тьму – густую, муторную, вязкую. Сквозь эту тьму Кошкин отчетливее всего чувствовал боль во всем теле и холод ледяной воды. Холод сковывал мышцы, вода заливала нос и рот, не давала дышать.

Лицо Светланы, ее руки, ее легкий стан мерещились ему и теперь: она кружилась и плясала в сей бесконечной тьме и была то ли спасением его, то ли проклятием.