Глава 12. На пленэре

Саша не надеялась, разумеется, что помощь Степану Егоровичу вдруг заставит его посмотреть на нее иначе. Увидеть те качества, которые он не замечал раньше, и понять, что она стала бы ему куда лучшей женой, чем та неведомая ей женщина, которая вымотала ему душу и сердце… Нет, Саша не надеялась на это. А если и надеялась, то не признала бы даже самой себе.

Меж ними и правда все решено, и она ничего уже не ждала.

Однако понимала, что, раз Степан Егорович, после всего, что было, таки осмелился обратиться к ней – за помощью – выходит, ему более обратиться не к кому. Выходит, настолько все худо.

Уезжая в тот день с поляны возле ручья, Саша в последний раз обернулась. Сердце ее не сжалось от дурных предчувствий, она и впрямь не думала, что более не увидит Кошкина ни через два дня, ни дольше. Саша думала лишь о записке с угрозой, и размышляла, как лучше подступиться к порученному ей делу.

И, пожалуй, самую чуточку Саша надеялась, что Кошкин об отказе своем однажды пожалеет… Но будет поздно.

У Тарнавских вставали рано и рано же расходись по делам, а потому в этот час, в начале десятого, Саша не ждала застать дома кого-то из хозяев. Однако на лестнице ее окликнули:

– Александра Васильевна? – голос Татьяны звал из гостиной. – Вы ли это вернулись? Как нынче погода? Не ветрено?

Саша планировала тотчас подняться к себе и заняться запиской, да не тратить время. Но не ответить хозяйке дома, конечно, не могла. Татьяна Ивановна занята была домашними делами: подрезала стебли у превосходных розовых пионов и ставила в вазу. Нежный цветочный аромат заполнил уж всю гостиную.

– Доброго утра, Татьяна, – поздоровалась Саша, – погода дивная – я чудесно прогулялась. Я не слишком помешала вашим планам, взяв двуколку?

О двуколке договаривались заранее, и все же Саша чувствовала себя виноватой. А впрочем, виноватой она чувствовала себя почти всегда.

– О нет, дорогая, что может быть лучше, чем угодить гостю? – поспешила успокоить ее Татьяна, не прекращая своего занятия. – А мне и отдохнуть не вредно. К тому же я всего-то намеревалась отвезти дядюшке некоторые бумаги – и уже передала их с приказчиком.

– С приказчиком? Он здесь?..

Саша насторожилась. Припомнила, что записку с угрозой Степану Егоровичу передал лакей Тарнавских. Высокий темноволосый парень. Однако среди лакеев в хозяйском доме таковых не было – Саша провела здесь довольно времени, чтобы немногочисленную прислугу знать по крайней мере в лицо. И также ей было известно, что утром, в день именин Оленьки, в дом прибыло немало специально нанятых людей – а в лакеи отрядили как раз приказчиков из лавки Игната Матвеевича Громова.

Быть может, и в этот раз за бумагами приехал тот самый – темноволосый и высокий? Сашу подмывало спросить, но она, конечно, не стала. Татьяна и без того была удивлена ее вопросом о прислуге:

– Приказчик-то? – она даже от цветов отвлекалась и поглядела на Сашу: – ну что вы – уехал давно, разумеется.

– Я… просто давно хотела побывать в лавке Игната Матвеевича, Тата, думала поглядеть, как ведутся дела… Быть может, и брату Денису Васильевичу что-то посоветую, – неловко объяснила она свой интерес.

На что Татьяна пожала плечами и стала деловито объяснять:

– Дядюшка ведь оптовыми закупками, продажами да перевозками льна занимается. Уверяю вас, милая, ни в лавке его, ни в конторе, смотреть особенно не на что. Да и советы мужчинам давать – пустое занятие. Советов от слабого пола они слушать не станут. Посмеются лишь да на место укажут. Коли хотите, Сашенька, чтобы все по-вашему было – иначе действовать нужно. Тоньше да хитрее. И вовсе не обязательно для этого по их пыльным конторам ездить.

Татьяна сказала последнее и посмотрела столь особенным, говорящим, но мимолетным взглядом, что Саше в самом деле стало до смерти любопытно – как это, что за секрет такой?

По завещанию своей покойной матушки Саша владела многим: и семейным банком, и недвижимостью, и деньгами. На бумаге – владела. А по факту всем распоряжался брат по отцу, Денис. И он не только советов бы себе не позволил давать, но и при любом удобном случае объяснял Саше, что она глупа, как пробка, и самостоятельно хлеба голодающим не сумела б продать. Это было обидно, но это было правдой. Сашу никто никогда не учил вести дела, да и сама она интереса к тому не имела. Наследство свалилось на нее как снег на голову и стало причиной войны с братом. Много б Саша дала, чтоб не воевать, а жить в мире и согласии. И наследство б отдала, ей-богу, не будь Денис столь жесток… Имея полную власть, брат творил когда-то ужасные вещи. Он едва не свел в могилу родного племянника, малыша Александра, из-за того наследства. А потому полной власти Саша дать ему никак не могла и держала оборону, насколько хватало сил.

Однако до сих пор лелеяла надежду с Денисом однажды примириться…

Татьяна же выдавать ей «секрета» не стала, а рассмеялась и пообещала:

– Я вас позже, Александра, лучше в хорошую лавку с тканями отвезу. После Петербурга да Венеции вам выбор, конечно, небогатым покажется, однако я видела там муслин невероятного альмандинового4[4] цвета – он чудно подойдет к вашим глазам.

Закончив тем временем с цветами, Татьяна отошла на два шага и, склонив на бок голову, теперь любовалась букетом:

– Мило получилось не так ли? От Алёши нынче чуть свет доставили. Если хотите, Александра, велю в ваши комнаты отнести.

– В мои? – Саша вспыхнула. – Не стоит… Алеша… Алексей Игнатьевич ведь для вас прислал!

Посылка с букетом от Алеши Громова не была единичным случаем: Саше уж доводилось видеть от него и пионы, и лилии, и люпины. Алеша нет-нет да и одаривал кузину милыми знаками внимания, по-родственному.

– Вовсе не для меня, что вы! – рассмеялась в ответ Татьяна. – Покуда вы не приехали, Сашенька, не очень-то баловал нас Алеша букетами да визитами. Видать, скучно ему с нами, с провинцией. А теперь? Дважды, а то и трижды в неделю непременно заходит. И цветы присылает то и дело. А как вы обмолвились в разговоре, что матушку вашу Розою по-домашнему звали, то – заметьте, милая – стал непременно в каждый букет несколько роз добавлять. Неужто не замечали?

Саша замечала, конечно, но… ей бы и в голову не пришло увязать одно с другим. Алеша приезжал к кузине и племянникам. Приезжал с Анатолем дела в лавке обсудить. Приезжал, наконец, чтобы с тетушкой ее побеседовать о театре да столичном балете. А с Сашей он если и пытался заговорить, то лишь из вежливости… Так она думала, по крайней мере.

Однако и Степан Егорович сегодня упомянул, что Алеша как-то по-особенному на нее смотрит. А теперь и Татьяна… и эти розы в букете…

Саша почувствовала, что ее щеки и того больше наливаются краской:

– Вы меня ужасно смущаете, Татьяна Ивановна, я отказываюсь понимать, что вы имеете в виду… – торопливо отозвалась она, пряча глаза.

– Что ж, тогда не буду, милая, – Татьяна не стала больше смеяться, но дружески погладила ее руку и только сказала напоследок: – и все же Алеша присылает букеты столь часто, что старые не успевают вянуть. Право, я уж не знаю, куда и вазы ставить их. Жаль, что вы не хотите забрать хотя бы один.

Она вздохнула притворно-тяжко и вышла позвать прислугу, чтобы убрали обрезки стеблей.

Саша же, оставшись с букетом один на один, еще некоторое время смотрела на него искоса, с затаенным испугом. Прежде чем все-таки коснуться кончиками пальцев нежных розовых лепестков. Когда-то она была бы счастлива получить такие цветы – но не от Алеши Громова.

Забирать вазу все же не стала. Пионы были невероятно хороши, однако Саша посчитала, что, забери она букет – это слишком ко многому ее обяжет.

Дома, в Петербурге, в ее комнатах уже почти что год стоял глиняный горшок с вечнозеленым фикусом. Глянцевые прохладные листья величественно покачивались всякий раз, когда она проходила мимо. Словно нарочно на себя внимание обращали. Подарок ее прежнего жениха, Кирилла Андреевича Воробьева. Кирилл Андреевич – человек очень… своеобразный. И подарки его были такими же. Фикус в горшке – в день, когда он признался в своих чувствах; и научная статья в журнале – в день, когда они расстались. Вот и все подарки. Статья, правда, была о серной кислоте… зато в ней имелось довольно милое посвящение для Саши.

Да, Саша именно от Кирилла Андреевича мечтала получить когда-то хотя бы скромный пучок полевых ромашек. Но это было очень давно. Много воды утекло, много всего переменилось. А Саша накрепко уяснила, что нельзя давать обещаний, если есть сомнения, что сумеешь их выполнить.

* * *

Как бы там ни было, Татьяна вскоре отлучилась, а Саша, наконец, осталась предоставленной сама себе и занялась тем, чем и собиралась – запиской. Первым делом она наведалась в кабинет Анатолия Павловича, служивший и библиотекой, и на время одолжила лупу – увеличительное стекло.

Дело в том, что она приметила некую деталь. Не известно, заметил ли это Степан Егорович, но лист с запиской был довольно плотным, совершенно белым – а по торцу оказался окрашен чем-то серо-зеленым. То ли бумага сама по себе была таковой, то ли…

В Италии они с тетушкой много где жили, подолгу нигде не задерживаясь. Но особенно Саше запала в сердце Кампанья и нанятая ими вилла, притаившаяся среди виноградников, оливковых рощ и фруктовых садов. Сашу, рожденную в Петербурге, с его бесконечно изящными, но все-таки каменными да холодными трущобами, приводили в восторг и трепет яркие цветные деревушки вдоль побережья и многочисленные холмы, поросшие буйной зеленью – повсюду, куда не кинь взгляд. С террас там открывался бескрайний простор Неаполитанского залива с морем, переливающимся всеми оттенками синего, и с рассыпанными по нему крохотными рыбацкими лодчонками. Виды эти до того радовали Сашу, до того наполняли ее душу, что она даже стала брать уроки живописи у одного старого художника-кампанца, чтобы запечатлеть хотя бы толику увиденной ею красоты.

Те уроки тоже отзывались в ее мыслях сами теплыми воспоминаниями. Кампанец хвалил ее, просил не забрасывать занятия по возвращению домой. Несколько своих акварельных работ Саша даже отправила с письмами Вареньке Кошкиной, к которой прониклась самыми дружескими чувствами – что бы там ни говорил Степан Егорович. А некоторые из акварелей откладывала в особенную папку, чтобы отправить их своему тогда еще жениху, Кириллу Андреевичу, в ответ на его письма. Те акварели были написаны с мыслями о нем. И имелся даже один его портрет – по памяти. Узкое, серьезное, но не лишенное привлекательности лицо с острыми скулами и горящими очередной идеей глазами за стеклами очков. Таким он ей запомнился. Жаль, что горели его глаза вечно чем-то другим, очередной статьей, вероятно, а вовсе не ею, его невестой. По крайней мере, за полгода разлуки Кирилл Андреевич написал ей единственное письмо и задолго до ее уроков живописи. А потому те акварели Сашей так и не были отправлены. Да и мысли о женихе, сперва довольно частые и пылкие, постепенно сошли на нет. Стерлись, размылись, словно та акварельная краска потоком воды. Вытеснялись воспоминаниями куда более яркими – о его товарище, господине Кошкине.

Кошкин ведь спас ее в самом прямом смысле. Спас маленького Александра. И, пусть не прямо, так косвенно поспособствовал тому, чтобы она сейчас имела все, что имеет. Не будь его в ее жизни – Саша, нужно думать, и теперь была бы бесправной приживалкой в семье ее брата…

Думала теперь Саша о своих акварелях лишь потому, что хорошо помнила то чувство досады, когда она – весьма неловкая во всем – неосторожно капала краской с кисти на свой альбом с холстами. Акварель тотчас растекалась безобразными пятнами, пачкала не только верхний лист – но и все прочие в альбоме. Вот точно так же пачкала, по торцу.

Поглядев на серо-зеленый край листа через увеличительно стекло, Саша совершенно точно уверилась, что не ошиблась. Это акварель. Ей нужно искать художника, стало быть.

Да долго искать и не пришлось…

Очень нехотя, с тяжелым сердцем, Саша поднялась на ноги и подошла к окну. Окна ее спальни выходили во внутренний двор Тарнавских – уютный зеленый сад. В саду и теперь прогуливалась ее тетушка с малышом Александром, радуясь его первым играм и смеху. В дальнем тихом углу, на качелях, обыкновенно сидела с какой-нибудь книгой Оленька, то и дело отрывая взгляд от страниц и мечтательно смотря вдаль. Младший сын Татьяны, рыжий и веснушчатый шестилетний Вася, шумел и задирал всех, кого только мог – а его бедная нянюшка всеми правдами и неправдами пыталась усмирить ребенка. Старший же сын Татьяны был не таков. Серьезный и вдумчивый, он любил расположиться в тени живописного сада с мольбертом и красками. У юного Игната Анатольевича, паренька неполных десяти лет, был явный талант к живописи, которым бесконечно гордилась его мать.

Понаблюдав за мальчиком из окна еще какое-то время, Саша решилась все-таки спуститься в сад и завести разговор.

* * *

Но сперва, конечно, подошла к племяннику, Сашеньке – точнее, мальчик сам побежал к ней по зеленой сочной траве. Со всех ног, едва не спотыкаясь, но радостно и искрясь детским неподдельным счастьем. Саша, смеясь, подхватила его на руки и закружила, расцеловала в обе щеки. Прижала к себе крепко, не желая отпускать. По крайней мере, один мужчина точно будет ее любить – всегда и безусловно.

Отпустить малыша, конечно, пришлось: Александр любил ее, но играть и бегать за бабочками он любил еще больше… Саша позволяла ему многое – несравнимо больше, чем позволяли ей в его возрасте. Баловала неимоверно, захваливала за любой успех и заваливала подарками. И жалела безумно. Подарками и лаской надеялась хоть немного сгладить тот факт, что ее малыш, по сути, круглый сирота.

Наколаша, ее брат и родной отец Александра, совсем им не интересовался. Лишь первое время делал вид, будто его волнует сын: требовал встреч, грозился отобрать. Все изменилось, когда Саша выделила ему часть наследства матушки: исполнила его мечту и помогла начать винодельческий бизнес. К слову, сильно поругалась тогда со вторым своим братом, Денисом, который отдавать деньги категорически не хотел, считая Наколашу еще более глупым и бездарным, чем сестра. Но Саша настояла. Пусть.

Николай был счастлив, конечно. Тотчас смягчился к сестре. Два или три раза они – о чудо – даже поговорили по ушам. Вспоминали матушку, вспоминали детство. Николаша тогда плакал на ее плече, каялся, что был плохим мужем, плохим отцом. Сетовал, что и теперь никак не может навещать Александра чаще из нового своего дела.

Бизнес его шел ни шатко, ни валко, но все же держался пока, вопреки всем пророчествам Дениса.

С матерью Александра, своей законной женой, Николай развелся тотчас после суда. Елена совершила тяжкий грех, преступление, убийство: конечно, Синод расторг их брак по его прошению. Отчасти Саша понимала Николая и, наверное, не должна его судить… и все-таки ей до слез было жаль Елену. Елену она все еще звала подругой.

Степан Егорович и здесь очень им помог: сыскал хорошего адвоката, действительно хорошего. Тот сумел доказать, что ужасное свое преступление Елена совершила, будучи не в себе, будучи в безумии. Так оно и было – искренне полагала Саша. Как бы там ни было, адвокат добился, чтобы Елену осудили не на каторгу, где она наверняка погибла бы, а на поселение в деревню под Иркутск. Елене было позволено писать в столицу – и она писала, писала очень часто! Много спрашивала про Александра и обещала, что вернется, ради него.

Но когда это еще будет…

После Саша присела поздороваться с Анной Николаевной, тетушкой и своим ангелом-хранителем, не иначе. Расспросила, хорошо ли покушал Александр и был ли сегодня прилежен. Разговаривая, Саша все поглядывала на беседку, где устроился с мольбертом Игнатка. А после, стараясь, чтобы это выглядело самым обыденным образом, подошла и присела на скамейку подле.

– Позволите поглядеть на вашу работу, Игнат Анатольевич? – спросила со всем почтением и нежной улыбкой.

Мальчик, конечно, позволил.

Желто-красно-розовой акварелью он рисовал поясной портрет своей тетушки, Ольги. Прелестная юная девушка с огненно-рыжей косой прижимала к груди книгу и мечтательно смотрела вдаль. Та как раз сидела неподалеку, в десяти шагах.

– Как точно вам удалось написать глаза Оленьки… – искренне восхитилась Саша. – Она именно так и смотрит, ей-богу!

Игнатка довольно разулыбался. То ли от жаркого солнца, то ли от смущения его рыжие веснушки сделались еще ярче.

– Мне уезжать скоро. В гимназию поступил, в Москве стану жить. Подарю на прощание портрет Ольге Ивановне. Она сама просила, – поделился он.

– Не стану вам мешать в таком случае. Позволите? – Саша кивнула на его альбом с прочими рисунками – и мальчик разрешил посмотреть.

Акварелей, зарисовок, карандашных набросков – здесь было немало. И чистые, еще не изрисованные листы, хранились в той же пачке. И… если не у всех, то у многих, торец был безобразно испачкан серо-зеленой акварелью.

Саша увидела это и от волнения, чуть не выронила альбом. Худшие ее опасения сбылись. Бумага с запиской Степану Егоровичу, несомненно, была из этой пачки…

Но спрашивать Саша ничего не стала, побоялась себя выдать.

Лишь снова закрыла альбом и некоторое время разглядывала его обложку, испорченную серо-зеленым потеком акварели. Обложка была подписана – рукой Игнатки, очевидно. Почерк его был почти что взрослым, очень красивым, аккуратным, выверенным. Но он совершенно не был похож ни на образец из первой записки, ни из второй.

Во второй почерк был тоже твердым, тоже уверенным, тоже очень аккуратным. Но это определенно был почерк другого человека. А из-за пары деталей, таких как кокетливо-волнистая линия над буквой «т» или под буквой «ш» – Саше даже подумалось, что это рука женщины.

Что же касается первой записки – с угрозой – буквы в ней тоже не походили на Игнаткины. То были очень неуверенные, кривоватые буквы. Словно бы кто-то писал левой рукой, не будучи при этом левшою, или… если это писал ребенок, впервые взявший перо в руки.

Саша в задумчивости отвела взгляд от альбома и невольно нашла им младшего брата Игнатки – Васю.

Вася резвился, визжал и бегал по двору, удирая от гувернантки. Редкий сорванец!

– Вася!.. Василий Анатольевич! – Саша откашлялась и чуть добавила в голос железных ноток, дабы достучаться до мальчика, ничего и никого не слышавшего. – Остановитесь хоть на минуту – лимонаду попить. Холодный, сладкий! Подите к нам!

В беседке, подле рассудительного Игнатки, и правда стоял поднос с запотевшими на жаре стаканами и по-настоящему вкусным напитком.

Вася тотчас отозвался. Вихрем ворвался в беседку, схватил стакан, принялся жадно пить. Послушно сел, когда ему велела Саша.

Еще в бытность свою приживалкой в доме брата Дениса, Саша немало была посвящена в процесс воспитания его детей, своих не менее любимых, чем Александр, племянников. И здесь уж не скромничала, полагая, что неплохо в воспитании поднаторела, научившись унимать практически любые их капризы. С детьми Саша всегда хорошо ладила. Она их любила. А о том, что у нее когда-то будут собственные, уже и мечтать перестала.

– Ну Васенька, ну проказник… Уф… насилу угналася за вами!

В беседке мальчика настигла нянюшка, раскрасневшаяся лицом от бега дородная женщина, почти что ровесница Саши. Тяжело привалилась к стенке и принялась обмахиваться фартуком. Саша всерьез испугалась, как бы нянюшку не хватил удар на жаре.

– Поди, Матрена, передохни, я сама за Васей присмотрю, – позволила Саша.

Вася был тому только рад. Да и нянька, убедившись, что хозяйки Татьяны Ивановны нет и никто ее ругать за леность не станет, поторопилась согласиться да уйти. С шестилетним шустрым сорванцом она, конечно, категорически не справлялась. Но и он хорош! Саша поглядела на мальчика строго:

– И не стыдно вам, Вася? А впрочем, вам давно положено иметь гувернера – я поговорю с вашей матушкой. – Она присела рядом, дабы мальчишка не удрал. Поправила взъерошенную его челку, съевший ворот сорочки. – Сколько вам лет?

– Уже шесть!

– Шесть? – делано удивилась Саша. – Никогда бы не подумала. Такие взрослые мальчики – в шесть лет – обычно ведут себя куда прилежней. Больше слушают, что говорят взрослые, не проказничают и любят учиться!

Вася нахмурился, обидевшись, что ему не верят:

– Мне шесть! Я и азбуку знаю, и считаю до ста!

– Не ври! – прохладно хмыкнул Игнатка, не отрываясь от мольберта. Стал деловито объяснить. – Пишет он криво, Александра Васильевна, считает с ошибками и вовсе не до ста. А уж какой беспорядок из-за него в классной…

Свысока и по-взрослому Игнатка покачал головой.

– Вы делите одну классную? – уточнила Саша.

– И спальную, и классную. Нигде от Васьки спасения нет… – Игнат даже оторвался от рисования: – вы поглядите, как он мне альбом попортил!

Акварельная клякса на обложке, очевидно, было делом рук младшего брата. Вася нахмурился и того больше:

– Это ты не ври! Я хорошо пишу!

Раздосадованный, Вася вскочил, готовый толкнуть брата – да и Игнат отбросил кисточку. Едва удалось Саше их разнять. Даже пожалела, что отпустила няньку… Но до драки не дошло, слава богу.

– Игнат, нехорошо ябедничать… – укорила она старшего. – Скоро уедете, еще скучать будете по Васе. А вы, Василий Анатольевич, вот – возьмите лист, бумагу да покажите, как вы пишете. Я рассужу!

Вполне преднамеренно Саша выбрала чистый, но испачканный по торцу лист из альбома Игната, отыскала карандаш и придвинула к Васе. Тот нехотя подчинился – видать, и правда рассчитывал доказать свою правоту.

После Игнат вернулся к рисованию и посматривал на брата с кривоватой ухмылкой, а Вася, высунув кончик языка, старательно выводил по бумаге буквы.

Саша диктовала ему фрагмент из Пушкина, очень любимого ею:

«Я влюблена», – шептала снова

Старушке с горестью она.

«Сердечный друг, ты нездорова». —

«Оставь меня: я влюблена».

И между тем луна сияла

И томным светом озаряла

Татьяны бледные красы…

– Фу, как криво да неаккуратно!.. – фыркнул Игнат, заглянув брату через плечо – на его лист.

Вася отбросил карандаш да снова кинулся на старшего – и снова едва удалось Саше их разнять…

– Чего он дразнится! – захныкал теперь Вася.

– Игнат, а вы разве лучше писали в шесть лет? – встала на его сторону Саша. И в сердцах, совершенно искренне упрекнула обоих: – вы же братья, право слово! Роднее вас двоих нет никого – вы должны друг дружку поддерживать… Игнатка, Васенька, я сама со обоими братьями в ссоре, и уж поверьте, нет в этом ничего хорошего!

Саша сама уж чуть не плакала и упрекала себя за показавшуюся теперь глупой затею, которая привела к таким последствиям. Тем неожиданней было ей услышать, что Игнат, чуть смягчившись, вдруг сказал младшему:

– Ну не реви, Васька! Покажи, как ты до ста считаешь – я поправлю, ежели что.

Вася, шмыгнув новом, тотчас принялся считать. Не очень уверенно – но глядя на брата с подобострастием и, конечно же, жаждая его одобрения. Все младшие восхищаются старшими, мечтают на них походить. Иначе и быть не может. Саша когда-то тоже отчаянно восхищалась Денисом…

Саша сперва наблюдала за мальчиками с легкой улыбкой на губах – она была счастлива, что те примирились, хоть наверняка и ненадолго. А после, убедившись, что они заняты, невзначай взяла бумажный лист со стихом, который диктовала Васе.

Почерк его и правда был неважным, и ошибок мальчик допускал множество. А впрочем, в шесть лет очень немногие дети могли похвастаться и этим. Научится. Ежели старший будет помогать, то научится еще скорее. И Вася, и Игнатка были хорошими мальчиками. Да что там, все дети ангелы. В своих дневниках матушка писала когда-то, что и Денис в детстве был славным, великодушным и бесконечно добрым к ней, своей молодой мачехе. В какой момент и отчего дети из невинных ангелов превращаются во взрослых бесов, способных на самых гадкие слова, мысли, поступки… на угрозы и убийства. Саша всей душою верила, что маленький Вася не достиг точки невозврата и, даст бог, не достигнет никогда. Ему наверняка кто-то продиктовал текст той отвратительной записке. Также, как сейчас Саша продиктовала стих Пушкина. Это сделал кто-то взрослый, кто-то кому Вася верит, кто имеет на него влияние.

Однако в том, что ту первую записку, переданную Степану Егоровичу, написал именно шестилетний Вася, Саша больше не сомневалась. Слово «оставь» и там, и здесь явно написано одной рукой.

Кто был тем взрослым?.. Спросить у Васи прямо она пока что не смела – как бы не стало хуже для Кошкина.

Но Саша некоторое время наблюдала за мальчиками. За сбивчивым счетом Васи и за холодноватыми поучениями Игнатки. И вдруг заметила, что поучения эти – отдельные их интонации – буквально перефразированные слова отца мальчиков, Анатоля Тарнавского. Да то и не удивительно. Разве имеет кто-то на детей больше ее влияние, чем родной отец?