Глава 13. Мужья и женихи

Анатолий Павлович, супруг Татьяны, имел странное положение в купеческом семействе Громовых. Положение это едва ли его устраивало, а оттого он во многом себя чувствовал ущемленным. Чувства он привык скрывать за колкими фразами да прохладными взглядами. А впрочем, не таился особенно, потому Саше, да и любому, кто видел Анатоля хотя бы пару раз, многое было понятно.

Саша знала, что льняным бизнесом Тарнавских руководит теперь Игнат Громов. Пока был жив старший брат, Иван Матвеевич, дела их были строго разделены: Иван Громов занимался перевозками льна по Волге и владел судоходной компанией, а Игнат Громов – непосредственно торговлей сырьем в Зубцове, Ржеве да некоторых других ближних городах. После же смерти Ивана Матвеевича, судоходное дело унаследовали в равных долях обе его дочери: старшая Татьяна и младшая Ольга. Сыновей у Ивана Громова не было. Но и Татьяна, не говоря уж о совсем девочке тогда, Оленьке, была юной девушкой семнадцати лет. Какой уж тут бизнес? Опекуном сестер, ровно как управляющим всеми их делами, был назначен дядюшка, Игнат Матвеевич. И даже после замужества и совершеннолетия Татьяны положение дел не менялось, потому как сестер полностью все устраивало.

Татьяна да Ольга, как законные владелицы, изредка подписывали кое-какие бумаги, а дядюшка – в отличие от Дениса, Сашиного брата – никогда племянниц не обижал ни ласкою, ни деньгами. Напротив, Тарнавские и побогаче жили, чем Громовы, и дом имели лучше, и прислуги больше, и наряды Татьянины ни в какое сравнение не шли с нарядами жены Игната Матвеевича да невестки его, Настасьи. Наследниками сестер и полноправными будущими владельцами считались сыновья Татьяны, а в позже и дети Ольги.

Анатолий же Тарнавский, выходит, со всех сторон был не у дел. Муж при богатой жене и бесправный отец при наследниках.

Происхождение он имел – на зависть многим. Долго и со значением мог перечислять родовитых предков из польской знати, которые восходили едва ли ни к Сигизмунду Августу, толковать об их регалиях да былых славных днях. В настоящем же паны Тарнавские были полностью разоренным родом. Заложенное-перезаложенное поместье в Смоленской губернии проиграл, в конце концов, кто-то из старших братьев Анатолия Павловича, и дохода теперь он вовсе никакого не имел. Весу его персоне добавляло лишь потомственное дворянство, кое распространялось и на жену его, и на детей; да весьма привлекательная внешность красавца-поляка и жгучего брюнета: Саша видела его фотокарточки юношеской поры.

– Анатоль был чрезвычайно хорош собою! – рассказывала о их помолвке Татьяна, довольно улыбаясь. – Я только лишь увидела его черные как ночь глаза через всю танцевальную залу на балу в доме господина губернатора – и поняла тот же миг, что пропала!

Анатоль слушал ее и улыбался столь же довольно. Пожалуй, он и был доволен да счастлив лишь в те минуты, когда жена говорила о нем что-то хорошее. А это бывало редко.

Супругу свою пан Тарнавский любил, боготворил – это было очевидно всем. Любил – и ревновал безо всякой меры. Ревновал даже к собственным детям, к дядюшке, к кузенам, ко всем без исключения встречным молодым и пожилым господам. Ревновал и к лакеям, и к приказчикам. Ревновал, разумеется, безо всяких на то причин: Татьяну лишь забавлял ее пылкий супруг.

Оттого-то Саша вполне допускала, что автором той записки Степану Егоровичу мог быть как раз Анатоль.

«Оставь ее в покое! Пожалеешь!»

Замедлял смелые мысли Саши лишь тот факт, что вслед за запиской анонимный автор перешел ко вполне конкретным действиям. Если б Анатоль подливал цианистый калий домочадцам всех мужчин, к которым он приревновал супругу… верно, город Зубцов давно б уже вымер да опустел.

Саша и так и эдак перебирала в памяти события злосчастного вечера… Но нет, даже она, особа весьма романтичная, не могла углядеть в разговорах Татьяны и Кошкина что-то похожее на флирт. Степан Егорович и вовсе вел себя холодно да отстраненно со всеми (видать, и правда разговор с Сашей выбил его из колеи), а Татьяна была исключительно вежлива с ним, и только. Вежлива настолько, насколько могла быть вежлива хорошенькая женщина тридцати лет.

Как только Анатолю в голову могло прийти ревновать супругу к Кошкину?..

Или не только в ревности дело?

«– Запомни, глупая сестрица, – учил уму-разуму Денис как-то Сашу, – запомни и заруби на своем огромном носу: все преступления на свете совершаются лишь по двум причинам – деньги и власть. Деньги и власть!»

Денис скверный человек, но он умен, этого не отнять. И уж точно справедливее многих судит о том, что касается денег и власти. В этом Саша ему верила.

Так вот, пан Анатоль Тарнавский, помимо неуемной своей ревности, отличался тем, что и деньгами, и властью он был обделен в собственном семействе.

Дабы он шумел поменьше, Татьяна упросила когда-то дядюшку дать ему некоторую должность и жалованье в семейном бизнесе. С тех пор Анатоль каждое утро уезжал на службу, и каждый вечер в одно и то же время возвращался. Особенных успехов, впрочем, не делая. Саше трудно было судить, действительно ли у Анатоля не было способностей к торговле, или Игнат Матвеевич ему развернуться не давал.

Саша вполне допускала и второе…

Хоть сколько-нибудь важные решения Игнат Матвеевич оставлял за собой да за старшим сыном. Держал в стороне даже младшего, Алексея. Что уж говорить о зяте? И Анатоль никогда не скрывал, как сильно его такое положение дел не устраивает.

Алексея – Алешу – впрочем, это не устраивало тоже.

Обо всем этом Саша размышляла тем же вечером – за ужином в кругу семьи Тарнавских.

Ужинали в восьмом часу вечера. Несколько задержались, потому как ждали сегодня Сержа и Игната Матвеевича, явившегося вдруг с Алешей… снова с Алешей. И усадили Алексея будто нарочно по левую руку от Саши, дабы он имел все права ухаживать за нею за столом.

Сашу, особенно вкупе с утренним разговором о букете пионов, последнее смутило необыкновенно. Право, все сложнее было не замечать его глаза, то и дело замирающие на ее лице, мягкую улыбку, обращенную к ней одной, недосказанные слова и случайные прикосновения к ее руке.

Но хуже всего, что Саше это вовсе не было неприятно… Раз или два она даже позволила себе улыбнуться в ответ столь же тепло.

А вот Серж, доктор Сапожников, к ужину так и не приехал. Его прождали больше часа, а после прибежал человек с запиской: Серж просил простить и извинялся, что дела вынуждают его остаться в больнице на всю ночь. Тяжелая операция, на которой ему выпало ассистировать.

Оленька оттого дулась весь вечер, совершенно не скрывая, как расстроена. А когда горничные пришли убирать со стола, не выдержала и взмолилась:

– Таточка, давай хотя бы с чаем повременим. Быть может, Серж успеет? Он ведь обещал…

– Можем, разумеется, и повременить, Оля, – согласилась ее сестра, – но быть на ужине Серж обещал третьего дня – а нынче написал, что задержится на всю ночь. Ты ведь знаешь, сколько времени может длиться операция? Часа три, а то и восемь. Прости, он никак не успеет к чаю.

Оля снова надулась, неизвестно на кого обижаясь, а Татьяна с лаской погладила ее по руке:

– Ну-ну, будет, милая. Ты ведь давно знала, кто твой жених. Он доктор, занятой человек, вынужден непомерно много работать, чтобы обеспечить будущую семью. Тебе бы смириться заранее, что на невесту, а после и на жену, у него времени почти что не останется. Дальше будет лишь хуже, моя дорогая, увы. Но ты сама предпочла доктора, а не человека нашего сословия.

Ольга слушала хмуро. Слова сестры ей явно не понравились, и она попыталась возразить с присущим ей пылом:

– Можно подумать, у купцов дел всяких меньше, чем у докторов! Ты тоже Анатоля целыми днями не видишь!

– И, тем не менее, Анатоль ужинает с нами, – пожала плечами Татьяна, – и даже дядюшка успел к нам присоединиться – а у него в конторе работы-то побольше будет, чем у Сержа в больнице. И я уж промолчу о финансовой стороне вопроса. А впрочем… – она с извинениями улыбнулась своим гостям, – не будем о деньгах да о работе за столом. Это дурной тон. Уверена, Оленька, что Серж сумеет обеспечить тебе все то, к чему ты привыкла. А коли нет – разумеется, и я, и дядюшка станем вам помогать, сколько потребуется. Я не позволю, чтобы ты и мои племянники в чем-то нуждались.

Последние слова как будто смягчили Ольгу. Готовая расплакаться, та обняла сестру и запальчиво объявила, что Таточка – самая лучшая.

От чая Оля, впрочем, отказалась, попросив позволения выйти на набережную и подождать там – быть может, Серж все-таки приедет…

А вот Саша, став свидетелем той сцены, испытывала сложные противоречивые чувства. Когда-то она умилялась, любуясь искренней дружбой двух сестер. А теперь… видно, история с угрозами Степану Егоровичу этому поспособствовала, но Саша исподволь чувствовала себя у Тарнавских, словно в стане врага. Что-то неуловимое в словах, намеках, недосказанностях Татьяны вдруг напомнило Саше ее собственного брата, Дениса. Тот манипулировал ею самым бессовестным образом, дабы внушить, что сестре гораздо лучше быть старой девой и гувернанткой при его детях, чем выходить за кого бы то ни было замуж и иметь собственных. Неужто и Татьяна пытается провернуть с Ольгой тот же трюк?..

Ольга в равной степени владела тем же, чем владеет Татьяна. Так зачем старшая сестра обставляет все так, будто собирается облагодетельствовать младшую ее же собственным наследством?!

Намеки подобные мелькали в речи Татьяны и прежде, но отчего то лишь теперь Саша взглянула на нее иными глазами…

А потому, когда после недолго чаепития, Татьяна извинилась перед гостями и сказала, что пойдет отыщет сестру – Саша тотчас навязалась с нею. Надеялась вывести на откровенный разговор.

* * *

Вечер был славным. Уже стемнело, и на смену изнуряющей жаре пришла ночная свежесть. Вазуза – речушка маленькая, не чета Неве, а все же и от нее веяло туманом да холодом. Саша даже успела пожалеть, что не взяла шаль. Оленька была предусмотрительней. В Петербурге бы девицу в такой час и за порог не выпустили, но Ольга вышла и за ворота, и дорогу перешла, и стояла теперь у самого спуска к реке, напряженно глядя на дорогу. Лицо ее в свете фонарей было серьезно и печально. Видать, и правда тосковала по Сергею Федоровичу: досадно, что он не приехал.

– Татьяна… – вдруг заговорила она, – простите, должно быть, то меня не касается, но мне показалось, вам совсем не по нраву жених Оленьки, Сергей Федорович. Отчего же? Кажется, он хороший человек – добрый, так интересно рассказывает о службе своей, о знакомцах… И Олю он любит. Да и она его…

Они с Татьяной шли, прогуливаясь, вдоль набережной, в некотором отдалении от Ольги, и думали каждая о своем, до этой минуты так и не обмолвившись ни словом.

А сейчас Татьяна вздохнула неимоверно тяжко:

– Одной-то любовью сыт н будешь, Александра Васильевна… Оля – самая завидная невеста не только в Зубцове, но и во всем уезде. А то и губернии. Совсем юна, красива, богата. Одного этого довольно, чтоб Сергей Федорович ее любил до беспамятства. Он ведь беден, что церковная мышь. Родители разорены: последнее отдали на его обучение. Ничего за душой нет. Живет в служебной квартирке при больнице – конуре. Была я там: право, у лакеев моих обстановка побогаче будет. Книгами, разве что, все от пола до потолка уставлено. Вот и все ценности. А место хорошее по службе своей Серж если и получит, то не скоро еще. Да и то переехать ведь заставят. И жену с собой увезти за тридевять земель… Право, не хочу дурно думать о Серже, но не секрет, что Оля для него куда лучшая партия, чем он для нее.

Саша выслушала ее внимательно. Не согласиться, конечно, не могла. Однако поборовшись с собой некоторое время, отважилась на дерзкий вопрос:

– Простите ради бога, Татьяна Ивановна… но ведь вы и сами замуж по любви выходили, а не по расчету да на холодную голову… ведь так?

А Татьяна вместо прямого ответа вдруг глянула на нее странно: то ли со смехом, то ли с хитринкою. И молвила:

– А я, Сашенька, быть может, потому-то так и говорю. Умные на чужих ошибках учатся, а дураки свои шишки набивают. Покуда в годах Оленьки была, мне ведь тоже чувств ярких хотелось. Любви неземной, чтоб как в романах во французских. Мир посмотреть хотелось, мечталось о разном. А вернуть бы то время… верите или нет, Сашенька, а выбрала бы я кого-то… да вот хотя бы вроде Алеши нашего!

Татьяна вдруг широко улыбнулась и поклонилась куда-то в сторону – где Саша тотчас увидела Алексея Громова, спешно к ним шагающего.

– Алеша, конечно, чинов офицерских да дворянств и не имеет. И коренаст, и конопушки эти громовские во все лицо… – перебирала Татьяна вполголоса его недостатки, пока Алексей был еще далеко и ее не слышал, – однако ж он из Громовых, Саша. За ними, как за каменной стеной. А в итоге лишь это значение и имеет для женщины.

Саша поглядела на нее с сомнением… теперь уж было очевидно, что Алешу ей именно что сватают – самым бессовестным образом. И покуда решала, как ей теперь быть, Громов уж подошел. Протянул Саше ее же шаль, словно бы подтверждая Татьянины слова:

– Мне издали показалось, что вы мерзнете, Александра Васильевна. Не помешал?

– Что ты, Алешенька: я тебе всегда рада! А мы ведь с Сашей как раз о тебе говорили: легок ты на помине – долго жить станешь. Александра Васильевна у меня спрашивала, чему ты в Сорбонне учился – а я запамятовала, милый, уж прости… – не моргнув глазом, солгала Татьяна кузену.

Вопрос предназначался не Саше: Громов должен был сам себя расхвалить, очевидно. Но Саша до того раздражена была их манипуляциями, что резковатым тоном не дала ему и рта раскрыть:

– А я вспомнила, Татьяна: банковскому делу. Мне Алексей Игнатьевич о том уже говорил.

Сватовство это ей точно было не по нраву. В Петербурге Сашу и так едва ли не раз в неделю сватали – надоело это до смерти, ежели честно говорить. Впрочем, резкому своему тону, Саша тотчас устыдилась. Но, прежде чем извиниться да уйти, ее опередила Татьяна:

– Пойду-ка я Оленьку в дом позову: довольно на ветру стоять. Доброй ночи, Александра.

И оставила ее наедине с Громовым.

Впрочем, нежелание Саши беседовать было столь очевидно, наверное, что и Громов счел за лучшее предложить:

– Должно быть и вы, Александра Васильевна, хотите вернуться в дом? Я вас провожу. Мне тоже пора…

Но Саша отчего-то не двинулась с места. Напротив, легко коснулась его руки, вынудив остановиться, обернуться да на нее посмотреть. Подумала, что он тоже носит очки, как и Кирилл Андреевич, бывший ее жених. И за ними тоже почти не видно его глаз, и никогда не понять, о чем он думает.

Сама не веря, что решилась на это, Саша вдруг спросила:

– Татьяна нынешним утром мне сказала, будто те чудесные букеты присылаете вы. И… будто розы к ним стали прикладывать из-за меня. Это правда?

– Раз вы спрашиваете, выходит, это не очевидно, – улыбнулся Громов, как ей показалось, с горечью. – Но это всего лишь цветы. Мне хотелось доставить вам радость, и только. И да, прикладывая к букетам розы, я думал о вас. Но вас это ни к чему не обязывает, ей-богу. Впрочем, если вы смущены, то я перестану.

– Да, перестаньте, прошу… – торопливо ответила Саша.

Она и правда была невероятно смущена.

– Меньше всего хотел, чтобы эти цветы вас расстроили… Что ж, очевидно, вам неприятно мое общество, и теперь уж вы точно хотите вернуться в дом?

Но Саша снова не двинулась с места. С шалью на плечах, ей уже вовсе не было зябко и, по правде говоря, совершенно не хотелось возвращаться дом, душный и полный народу, где, не дай бог, Татьяна снова будет делать ей странные намеки. А кроме того, в беседе с Алексеем Саша наверняка смогла бы убедиться, что к тем угрозам он точно не имеет отношения – хоть Кошкин, помнится, весьма того опасался.

– Вечер славный… – молвила она. – Можем прогуляться немного, если вы не спешите.

Алексей не спешил.

Некоторое время они молча и нарочито медленно шли вдоль набережной: Громов галантно выставил ей локоть, и Саша даже позволила себе на него опереться. Рука его была крепкой и теплой, Саше было весьма и весьма хорошо сейчас. Только мысли путались, и она никак не могла выдумать, как бы спросить о Кошкине. Замерла в тревоге, когда Алексей вдруг напряженно нашел ее глаза и заговорил сам:

– Александра Васильевна… я человек прямой и должен вам сказать, что излишнее женское кокетство мне претит. Вы уж простите, насмотрелся на него в Париже и накрепко понял, что с тамошними девушками мне не по пути. Потому и спрошу прямо да без обиняков: мне не на что рассчитывать в отношении вас? Ваше сердце занято?

Саша смешалась и того больше. Отняла руку, отвернулась к реке, дабы он не видел, как перепуганы ее глаза. Некстати подумала, что, наверное, схожие чувства испытал тогда Степан Егорович, когда она огорошила его своим признанием.

Наверное, и ответить Алексею стоило так же, как Кошкин ей. Тоже прямо, стараясь не обидеть, но и не дать ложных надежд. Да только… Саша поймала себя, что ей вовсе не хочется отвечать Алексею однозначным отказом. И вовсе даже не из жалости.

– Право, не знаю, что вам сказать… – вымученно пробормотала она. И, чтобы он не ушел, скорее обернулась, даже коснулась его рук. Нашла его глаза, пытаясь заглянуть туда, за блеск очков. Сказала искренне, сколь могла: – мое сердце в раздумьях, если вам угодно. Я уже не молода, мне двадцать семь – вы, наверное, знаете – но ей-богу, я сама не понимаю, что нужно этому сердцу! Еще недавно я была готова без ума влюбиться в каждого, кто просто мне улыбнулся бы. А теперь… неужто и впрямь я переборчивой кокеткой вам кажусь?

Алексей выслушал ее внимательно и лишь мягко улыбнулся под конец:

– Мне жаль, что я вас не встретил тогда – недавно. Я улыбался бы вам дни напролет, в таком случае.

– Я бы вам не понравилась в те времена, – покачала головой Саша, – я была в лишь бедной приживалкой в семье брата-банкира.

Громов почему-то удивился, даже брови его взлетели вверх:

– Так вот что вас беспокоит? Но, право, моя семья обеспечена более чем, и сам я не бездельник – хоть батюшка и не пускает меня к серьезным сделкам. Однако ж, я не мот и не игрок. Некоторые семьи даже считают брак со мною выгодной партией.

Алексей тотчас стал куда серьезней, задумался о чем-то. Но уже через долю минуты продолжил с прежней напористостью:

– А впрочем, я прекрасно вас понимаю. Мы не юные влюбленные, чтобы делать вид, будто не знаем, сколь большое значение имеют деньги. И на вашем месте мне бывать, уж поверьте, приходилось. Матушка каждой девицы, что навестила наш дом хотя бы раз, лучше любого бухгалтера знает годовой доход Громовых: и оттого, насколько он высок, напрямую зависит, сколько веснушек они разглядят на моем лице. Увы, мы живем в косном, погрязшем в предрассудках мире, где мезальянсы не в чести, а подобное – ищет подобного. И все же…

Он не закончил, но сжал Сашину руку чуть крепче. И смотрел в ее глаза – а Саша очень нескоро нашла в себе силы отвести взгляд.

– Неужто станете говорить, что это не вашего батюшки идея была – присылать мне букеты? – наконец, спросила она. И, впервые за вечер, далось это Саше совсем не трудно, а даже с улыбкой.

Желая ту улыбку спрятать, Саша снова оперлась на его локоть, и они пошли дальше вдоль набережной.

Алексей тоже ей улыбнулся:

– О, это один из немногих вопросов, в которых мы с батюшкой сошлись! Пусть и по разным причинам.

– Какие же причины были у вас?

– В отличие от батюшки мне вовсе не было все равно, как та получательница букетов выглядит. А главное, мне хотелось видеть радость в ваших глазах – и это главная причина. Я вас впервые заметил вон там, у беседки, – он остановился и кивнул во двор дома Тарнавских, – вы смотрели вдаль и были тогда невыразимо печальны. Уж не знаю, о чем думали, но мне захотелось тотчас увидеть, как вы смеетесь… Один мой приятель в Сорбонне – а его весьма, между прочим, любили женщины – говорил, что, ежели удастся девушку рассмешить – то она почти что уже и влюблена. – Он поглядел на Сашу и покачал головой: – ну вот, ведь это была шутка – а вы не смеетесь!

– И не стану, даже не ждите! – отозвалась Саша, пряча смущенную улыбку.

Алексей лишь пожал плечами и беззаботно продолжал:

– Кроме того, не буду скрывать, мне и батюшке очень уж хотелось угодить – хоть раз в жизни. Он-то вечно мною недоволен. Во всем.

– Любопытно, если господину Громову так уж не по нраву была ваша учеба во Франции, то зачем же он вас туда послал? – всерьез спросила Саша.

– То не батюшкина заслуга, а его брата – Ивана Матвеевича. Он в ту пору еще жив был. Учился-то я на отлично, в гимназии первым учеником слыл. Иван Матвеевич за то уважал шибко. Любил меня, выделял, баловал по малолетству… он и настоял, чтоб меня в университет отправить. Да не куда-то, а в Европу. Обещал, что, как вернусь, судоходному делу выучит – у него-то сыновей нет. Не дочек же, мол, учить… И денег на учебу тоже он дал. Куда уж отцу устоять? Согласился. Батюшка-то младшим братом был, во всем старшего слушался. Так и отослал меня: с глаз долой из сердца вон… Знаете, Александра Васильевна, а ведь забавно, что, если в собственной семье меня нынче считают свободолюбивым мечтателем да идеалистом, а оттого не поручают никогда серьезных дел, то в Париже, в среде товарищей, я слыл едва ли не монархистом-консерватором. И по этой причине серьезных дел мне не поручали тоже… Словно судьба мне такая, везде быть чужим.

Алексей помолчал, глядя себе под ноги – а Саша исподволь смотрела на него. С жалостью. Ох как знакомо было ей чувство, когда изо всех сил пытаешься угодить родным – да не выходит ничего.

Но Алексей вдруг хмыкнул:

– Будто злой рок какой над нами с Татою, с кузиной. Ее отец во мне души не чаял, а мой – Татьяну за дочку считает, а от меня отмахивается, как от неродного. А в детстве ведь Тата на меня шибко злилась за батюшку своего… Она-то из гимназии тоже отличные оценки привозила, а Иван Матвеевич на них и не смотрел.

– Татьяна в гимназии училась? – удивилась Саша.

Странно, они с Татою много говорили, но об этом она не упомянула ни разу, даже когда Саша пожаловалась ей на свою жестокую гувернантку.

– Да, в Твери. А после нее и Ольга там же. Мариинская, кажется, женская гимназия – да она одна тогда была на всю губернию. Родственница их по матушкиной линии там классною дамой служила, вот и уговорила Ивана Матвеевича дочкам хорошее образование дать. Иван Матвеевич-то согласился, но тоже не шибко рад был. Чуть что – грозился на домашнее обучение перевести. Мол, учебы эти девицам ни к чему, им, главное, замуж хорошо выйти. Уходящее поколение, что с них взять: до сих пор женщину вне кухни да церкви и не представляют… Татьяне, помню, еще и пятнадцати не исполнилось, а ее уже сосватали. Да не абы за кого, а за семинариста, будущего священника. Мишка Осипов – а ныне батюшка Михаил, настоятеля Успенского храма.

– За семинариста? – Саша вновь удивилась.

То, что у Татьяны, до Анатоля, имелся некий жених, в секрете не держали – но она лишь от Алексея узнала его имя и такие любопытные подробности. Не удержалась от вопроса:

– А отчего же Иван Матвеевич решился отдать старшую дочь за будущего священника, а не за купца? Ведь сыновей у него нет, а батюшку, и даже настоятеля храма, разве к торговым делам привлечешь?

– Настоятеля-то храма не привлечешь, – хмыкнул Алексей, – зато его семью – вполне! Осиповы ведь тоже старинный купеческий род, знаменитый в Зубцове. И после свадьбы, разумеется, стали бы верными союзниками Громовым. Да и поддержка от духовенства никогда не бывает лишней: Осипов с половиною города знаком чуть ли не лично, и они все ему исповедуются. Вы представьте, какое это влияние! Вы сами с батюшкой Михаилом виделись?

Саша отрицательно мотнула головой.

– Не удивительно, – понял Алексей. – Татьяна ведь другого храма прихожанка нынче. То и не удивительно… как Иван Матвеевич умер, так о свадьбе и не вспоминали уже. Разладилось меж ними. Да и вовсе… вы представляете: нашу Татьяну – да матушкой-попадьей! Это с ее-то фокусами, гаданиями и сеансами!

Саша не представляла. Но вдруг сделала немудреный вывод:

– Вы ведь ровесники с Татьяной?..

– На два года я старше, – поправил Алексей.

– И, выходит, лучше многих знали Татьяну в детстве да юности. И хорошо помните ее… до той истории с исчезновением.

Не очень охотно, но Алексей пояснил:

– Эта история случилась уж после моего отъезда. Что там было – судить не возьмусь, потому как свидетелем не был, а сплетен не люблю. – Помолчал и все-таки поделился: – Я ведь уехал и больше пятнадцати лет в родных краях не появлялся. Татьяну не видел давным-давно, писем от нее не получал… да и не дружили мы никогда особенно – соперничали больше. Лишь Петр, брат, и писал мне в Европу все года. Татьяну я впрямь запомнил совершенно другой… но время меняет людей, уж я знаю. Меня-то тоже едва признали дома, как вернулся.

– Так все эти сеансы… предсказания… выходит, раньше Татьяна к ним склонности не имела?

Татьяна и сама говорила, что сей дар пришел к ней после ее странного воскрешения… и все же Саша почему-то думала, что она и прежде была натурой чрезвычайно романтичной, чувствительной и склонной к мистике. Похожей на Оленьку. Слышать, что Тата получила весьма серьезное образование и, похоже, что рассчитывала ни много ни мало возглавить отцовский бизнес – из-за чего соперничала с кузеном… это было Саше странно. Она в самом деле не понимала, как девушка, описанная Алексеем, могла в будущем обращаться за советами к «мудрому великому духу».

Алексей словно бы догадался о Сашиных сомнениях. Вдруг остановился, обошел ее и заглянул в глаза – с некой хитринкой:

– Знаете, Александра Васильевна, нынче уж поздно, да и дом битком набит… а вот завтра, часов около десяти утра, как все разъедутся, выходите во двор. Не туда, где беседка, а на задний двор, тот, что вечно в тени. Кое-что покажу вам из премудростей нашей Татьяны, раз уж вы так любопытны.

* * *

После, уже поздним вечером, уложив малыша Александра и пожелав доброй ночи тетушке, Саша ушла к себе и долго еще, не выключая газового освещения, не могла улечься. Перечитывала обе записки, переданные ей Степаном Егоровичем, да снова и снова гадала – кто заставил шестилетнего Васю написать столь ужасный текст?.. Отец? Может быть, дедушка, Игнат Матвеевич? Саше показалось, что он тоже имеет немалое влияние на внука. А впрочем, и она сама, посторонний человек, сумела уговорить ребенка написать записку сегодня днем… не нужно для того большого влияния да умений.

Саша подумала, что стоит попробовать поговорить с Васей прямо, да выспросить. Нужно заняться этим завтра.

Что касается Алексея, Саша теперь вовсе не верила, что угрозы исходили от него. Да, Степан Егорович просил ее быть осторожнее с этим молодым человеком – но ведь он так сказал, потому что совершенно не знает Алешу! Он, конечно, ошибся. Видно, по долгу службы подозревает всех и вся в любых бесчинствах. Быть может, и ее саму подозревает…

Но Саше Алексей определенно нравился.

Нравилось то, что он совсем не похож на своих родных – гораздо живее характером и прогрессивнее взглядами. Меж тем, он все равно серьезен и вдумчив. Рассуждает весьма здраво, и Саша во многом была с ним согласна! Не говоря уж о схожем их положении в собственных семьях…

Нравилось ей и лицо Алексея – да, простоватое и с конопушками, но зато как хороши его глаза, и как тепло и особенно они смотрят на нее. И то, как он великолепно держится в седле – залюбуешься, право слово! Алексей, к тому же рассказывал, что он прекрасный охотник и метко стреляет. Может, и прихвастнул, конечно, но Саше думалось, что он говорит правду.

Да и она ему весьма нравилась, выходит – не только наследством своим.

Саше даже подумалось, что Алексей Громов мог бы составить конкуренцию в банковском деле ее брату Денису, стань он, к примеру, ее мужем… Нет! Нет-нет-нет! Так далеко заглядывать и воображать бог знает что Саша себе запрещала!

Торопиться, как с Кириллом Андреевичем, она не станет. Не в этот раз. Ей и так двадцать семь, она давно в старых девах ходит – к чему теперь уж торопиться? Но и отталкивать Алексея не хотелось.

Пусть все идет, как идет. Саша намеревалась лишь понаблюдать пока что, получится ли из ее нового знакомства что-то толковое.

И, разумеется, она собиралась завтра встретиться с Алексеем в десять часов утра во дворе дома Тарнавских.