Глава 14. Фокусы

В условленное место Саша явилась чуть раньше назначенного времени: она любила приходить загодя, чтоб успевать осмотреться, внутренне приготовиться к разговору и не быть застигнутой врасплох. Хотя смотреть здесь, в уединенном углу сада, было особенно не на что. Так показалось сперва, по крайней мере.

День был обыкновенным, будничным, ничем не отличающимся от предыдущих. Анатоль уехал на службу, Татьяна на встречу с подругой – звала с собой Сашу, но та сказалась больной. Гувернантка увела всех трех мальчиков на прогулку в парк, а тетушка Анна Николаевна с горничной поехали за покупками в дорогу: вот-вот им возвращаться в столицу, уже были куплены билеты. Тетушка тоже звала Сашу с собой, и снова она отказалась под предлогом мигрени.

А как только захлопнулась дверь, захватила соломенную шляпку и тихонько спустилась во двор дома.

Саша чувствовала себя преступницей и совершенно неблагодарной гостьей… но она сама обещала помочь Степану Егоровичу чем сможет, а потому велела своей совести молчать.

* * *

О каком «уединенном месте в саду» говорил Алексей, она поняла сразу. Если обойти красивый выбеленный фасад дома Тарнавских, но не свернуть по аккуратной дорожке к беседке, а так и шагать вокруг дома дальше – то можно было попасть в самую темную, северную и заброшенную его часть. Меж глухой стеной и высоким забором. Издали казалось, что здесь и траву не косили никогда. И скамеек для отдыха нет, а из посадок лишь пара отцветших кустов сирени.

Тем не менее трава за сиренью оказалась хоть и не скошена, но примята, вытоптана. Саша не сразу сообразила, кому и зачем здесь ходить, а потом приметила чуть дальше вдоль стены простую узкую дверь. Хмыкнула, поскольку не понимала, куда она ведет. По ее расчетам за глухою стеной была библиотека – но из нее никаких выходов наружу совершенно точно не имелось!

Кроме того, Саша не понимала, отчего стена настолько сырая – будто за нею прачечная или баня… на камне от влажности не только не держалась краска, шла волдырями и облупливалась – но камень здесь сплошь порос мхом да плесенью! И как только книги до сих пор не попортились?..

Саша подумала, что, быть может, на втором этаже прачечная? Ведь по стене здесь как раз шла глиняная сливная труба, хоть и порядком изломанная да протекающая. И уходила труба не на крышу, а куда-то в подпол второго этажа… Саша не сильна была в архитекторской науке, но сия конструкция ей казалась странной.

На втором этаже в этом участке стены окон не имелось тоже, и Саша совершенно не могла припомнить, что же там находится…

За этим занятием, в любопытстве задравшую голову вверх, ее и застал Алексей Громов – и все-таки застал врасплох.

– Раньше-то сливной трубы не было, – хмыкнул он, поздоровавшись, – видать, кузина обустроила. Точнее, Анатоль, наверное: сама Татьяна не стала б рабочими руководить. Только вместо глины чугунину следовало использовать или вовсе оцинкованную сталь – чтоб не трескалась-то в морозы… это Анатоль сглупил, конечно.

Алексей постучал костяшкой пальца по хрупкой трубе и осуждающе цокнул языком.

– А куда ведет дверь? – решилась спросить Саша.

Алексей, судя по всему, помнил этот дом еще с детства – но отвечать не спешил. Вместо этого подмигнул и показал Саше довольно старый на вид ключ. Пообещал:

– Сейчас увидите!

За дверью, вероятно, и впрямь было что-то любопытное – что-то говорящее о Татьяне, хозяйке дома. Однако, пока Алексей приноравливался к двери, Саша чувствовала себя до крайности неловко, ежилась и смущалась.

– Это неправильно! – весьма решительно молвила она, наконец. – Я гостья в доме Татьяны Ивановны – я не могу соваться, куда не приглашали… Откуда у вас этот ключ?

Алексей выслушал ее весьма серьезно, не отмахнулся:

– Так прежний хозяин, Иван Матвеевич, и дал когда-то – я еще ребенком был, – объяснился он. – Татьяна о ключе, должно быть, и не знает. Мне лишь проверить хочется, подойдет ли, или замки сменили.

Будто бы получив разрешение, Алексей все же вставил ключ в замочную скважину. Тот легко провернулся:

– Надо же – все еще подходит! И идет гладко: пользуется Татьяна ходом-то! Вы пойдете?

Он оглянулся на Сашу, снова спрашивая разрешения – а она мешкала.

Это неправильно… это совершенно неприлично!

Но зачем Татьяне странного вида потайной ход в доме? Что она скрывает? С одной стороны, это совершенно точно не ее, Сашиного, ума дело! Но с другой… кто-то угрожал Степану Егоровичу. Кто-то пытался отравить графа Шувалова. И угрозы эти определенно связаны с Татьяной. Которая, вполне может статься, вовсе и не та, за кого себя выдает. А что, если и дом-то не ей по закону принадлежит?

Следует пойти. Она ведь обещала помочь.

Саше подумалось, что перед Степаном Егоровичем такого рода вопросы, наверное, никогда не возникали. По крайней мере, она не могла вообразить его замершего в нерешительности да моральных дилеммах перед открытой дверью. Видать, еще и поэтому вместе им никогда не быть. Очень уж они разные.

Но Саша все-таки решилась. Опасливо оглянулась, боясь быть застигнутой в преступлении, и вслед за Алексеем шагнула в неизвестность потайного хода. Туда, где было темно, мрачно и еще сильнее пахло отсыревшим деревом и плесенью.

* * *

За дверью оказалась вовсе даже не библиотека, а узкое – не развернуться – помещение с лестницей, ведущей наверх. Лестница деревянная, но добротная, до сих пор неплохо сохранившаяся, хотя сразу было ясно, что ей не один десяток лет. А на стенах имелась даже парочка газовых ламп, которыми Алексей, впрочем, не воспользовался, потому как предусмотрительно захватил масляный фонарь.

По-видимому, дверь только и предназначалась для того, чтобы подняться в комнату на втором этаже.

– Надо же… здесь все по-другому. Окон прежде не было, – рассеянно молвил Громов, осматриваясь в той комнате. Пристроил лампу на балку повыше.

Саша тоже осматривалась. Окна были странные – совершенно темные и непонятно, куда выходили. Хотя по виду те же, что и во всем доме.

– Это слуховая комната, – объяснил, наконец, Громов. – Знаете про таковые, Александра Васильевна?

Саша не знала, мотнула головой.

– По крайней мере, была «слуховой» при дядьке моем. Он меня еще мальчишкой неразумным пару раз сюда приводил, когда рассказывал, как дела большие вести. Была, знаете ли, у Ивана Матвеевича привычка: перед тем как с новым да непроверенным покамест партнером дело сладить, он по обыкновению его в гости приглашал в кабинет свой. Сюда. Это уж Анатоль, видать, на первом этаже, в библиотеке, кабинет обустроил, а при Иване Матвеевиче он на втором этаже находился, подле его спальной. Говорил, что очень полезно бывает послушать, о чем болтают будущие компаньоны со своими секретарями да помощниками перед тем, как бумаги подписать. Особенно если лакей в кабинет их привел да одних оставил – а хозяина все нет и нет, в дороге, мол, задерживается. Кто-то просто злится да костерит хозяина за проволочки, кто-то молчком сидит, ждет вежливо. А кто-то и по столам да по бумагам шарить начнет. А то еще обсуждать меж собою станут истинные свои мотивы да то, о чем партнерам никогда бы вслух не сказали. Ведь и правда, Александра Васильевна, полезно бывает людей послушать, когда те не ведают, что их слушают-то.

Громов хмыкнул, снова взглядом ища Сашиного одобрения – но она могла лишь рассеянно молчать. Нет, ничего подобного о таковом ведении дел Саша не знала. Алексей продолжал:

– И вот томятся будущие партнеры в кабинете, а Иван Матвеевич тихонько доберется до дома, потом во двор и своим ключом черную дверь отпирает – да и на второй этаж. Сюда, в слуховую, что прямехонько за стенкой кабинета.

Алексей постучал по отсыревшей стене – той самой, с окнами.

– Так за стеной кабинет?.. – переспросила Саша.

– Он самый. Был когда-то. Только окон прежде не помню. Архитектура здесь особая, мастера из немецких земель выписывали. Дословно слышно все, о чем в соседней комнате говорят даже шепотом. Ну и щелка была в стене, чтоб приглядывать – то само собою.

– Какие-то жандармские замашки… Это ужасно! – вырвалось у Саши против ее воли. Даже Алексей, вполне сие одобряющий, стал ей нравиться чуть меньше. – А как же купеческое слово?!

– Там, где большие деньги, места для благородства не очень-то много остается… – ответил он с заминкой. – Слово купеческое много весит: порой его одного довольно, дельцы и бумаг не подписывают. И все же Иван Матвеевич рассказывал, пару раз по молодости обжигался столь сильно, что предпочитал потом свои методы. Осуждаете?

Саша, конечно, осуждала. Напряженно смотрела в сторону и вместо ответа спросила сама:

– Вы бы свои дела так же вели?

– Это ведь не от скуки, Александра Васильевна, а чтобы обман раскрыть, коли он есть. Чтобы деньги не потерять. Чтобы дети и жена по миру не пошли, в конце концов. Как бы я сам бизнес вел – вот уж не знаю, право слово… Батюшка меня от этих забот уберег. Но знаете… мне сейчас подумалось, что вы мне так сильно нравитесь как раз оттого, что вам подобное претит.

Он мягко улыбнулся ей и попытался поймать взгляд – но Саша вовсе не была расположена к романтике. Сделав вид, что ничего не замечает, она отвернулась и преувеличенно внимательно стала осматриваться в бывшей «слуховой».

Тем более что поглядеть и правда было на что – сейчас, когда глаза привыкли к полутьме.

На стенах, напротив окон висели лампы и конструкции, наподобие тех, что бывают в фотографических салонах. В деревянном порядком попорченном влагой полу была дыра для слива. Здесь же рядком расставлены лейки – при том, что не наблюдалось ни одного цветка, который могли бы из них поливать. А стены сплошь были увиты неясного предназначения трубками и шлангами; к некоторым из них подходили рычаги, педали, резервуары… Один из рычагов Саша решилась тронуть – и тотчас из трубки напротив окна повело ощутимым сквозняком. Нажать бы сильнее, и окно, пожалуй, распахнется.

Будто от порыва ветра…

Понимание – что это за комната и для чего именно ее приспособила Татьяна – свалилось на Сашу внезапно. Да и Алексей все понял, наверное, даже раньше нее. Громов теперь занимался тем, что набрал в ладонь пригоршню здесь же найденных стеклянных шариков и ронял их на металлическое блюдо.

Звук был ровно таким, с которым дождь в грозу бьет о подоконник.

– Ну кузина, ну мастерица! – качал головой Громов. – А впрочем, Тата еще в юности имела склонность к элементарной физике. Не удивлюсь, ежели сама эти установки и спроектировала! Из леек, очевидно, поливали окна и за годы вымочили все до первого этажа… лампы имитировали молнии, а духовые установки – порывы ветра.

– Так за окнами – та самая комната, где Татьяна Ивановна устраивает сеансы? – поняла Саша, припав к стеклу и вглядываясь в темноту за ним.

– А бывшая дядюшкина «слуховая», выходит, изображает улицу и внезапную грозу – для пущего эффекта, – закончил за нее Алексей. – Кроме того, здесь все еще прекрасно слышно, о чем переговариваются наивные участники спиритического сеанса.

Он пошел дальше простого разглядывания через стекло. Чуть поддел раму – и приоткрыл створку. Ширина окна вполне позволяла ему, чуть подтянувшись, забраться на подоконник – а после спрыгнуть в соседнюю комнату.

Волшебство ушло окончательно, и, глядя в комнату через распахнутое окно, Саша теперь уж не испытывала перед ней ни прежнего ужаса, ни трепета. Даже живое любопытство ее поутихло: все оказалось до скуки прозаично. Элементарная физика. Саша не очень-то успевала в юности по естественным наукам – а они, оказывается, объясняют столь многое.

Осталось лишь желание довести задуманное до конца и помочь Степану Егоровичу во всем разобраться. Она обещала. Саша подвернула юбки и решительно протянула Алексею обе руки через оконный проем:

– Помогите мне забраться!

Пока Алексей возвращался за лампой, Саша осматривалась.

Здесь как будто ничего не изменилось со дня спиритического сеанса. Та же темная безликая комната, единственной мебелью в которой был круглый стол со скатертью да стулья. Разве что упавшие канделябры подняли и заменили свечи. И побитые стекла в фальшивом окне заменили: Саша отлично помнила, что некоторые из них раскололись после внезапного «порыва ветра».

– Татьяна Ивановна ведь не сама это все устроила. Выходит, ей помогали! – поделилась она озарением. – Для замены стекол так и вовсе работников нанимать нужно было.

– Несомненно, – согласился Громов. – Анатоль, должно быть, и помогал. Он хозяин дома, как ни крути – без его ведома такое не провернешь. Да и слуги наверняка осведомлены, по крайне мере несколько верных людей у Татьяны с Анатолем точно есть.

– А вы знали? – внезапно спросила она.

Алексей уж точно особенно удивленным не выглядел: он и явился сюда, очевидно, чтоб подтвердить догадки.

Тот не отрицал, дернул плечом:

– В Европе, в Париже, спиритические сеансы не редкость – куда большая обыденность, чем у нас. И бывать мне на таковых приходилось. А знающие люди даже рассказывали тайком, как там все устроено… Разумеется, я подозревал, что и Татьяна тем же промышляет.

Отдав лампу Саше, Громов решительно приблизился к столу и откинул скатерть. Потом вовсе стянул ее на пол, открывая и Саше обзор. Опустился на колено, заглядывая вниз, и костяшкой пальца постучал по широкой ножке стола: ножка была одна, по центру.

И она определенно была полой внутри. Должно быть, и в ней имелся некий механизм, приводимый в действие… да вон той педалью, очевидно. Не зря Татьяна всех рассаживала по определенным местам, а не абы как. Педаль нажимала она сама.

Алексей тоже приметил педаль и, не раздумывая, надавил носком ботинка. Из центра стола тотчас раздался глухой вибрирующий стук… Точно, как во время сеанса.

Громов снова хмыкнул, а Саша устало покачала головой.

– Выходит, и ответы на наши вопросы тогда давала сама Татьяна… – сделала она немудреный вывод. – И давала их по своему разумению. А сестре предсказала, что та еще несколько лет замуж не выйдет…

– Тем не менее в целом предсказания Таты были довольно добродушными, – возразил Громов. – На сеансах в Париже, помнится, мне и смерть внезапную предрекали, и бедность, да и вовсе скорую мировую революцию, которая сметет все живое… Предсказания Таты по сравнению с тем – шуточки девичьи. Директору гимназии, вон, нагадала долгие лета жизни. Супруге его дала хоть и размытый, разумеется, ответ на прямой ее вопрос – и все же доля логики в ее предсказании была. Авось, и найдет теперь свои ложечки. Ну а имя духа – Фотиния – видать, Татьяна просто-напросто знала откуда-то, как зовут ту утонувшую девицу-бедолагу…

– Но назвала она это имя лишь теперь – впервые за столько лет, – возразила Саша. – И помню, Татьяна Ивановна даже указала, что прежде ее именем не интересовалась.

– Не удивлюсь, ежели Тата о том на каждом сеансе говорит! – поспорил Алексей. И вдруг оживился: – к слову, а ведь и Конституцию, в таком случае, вполне могут до конца столетия издать! Потому как откуда ж Татьяне знать наверняка?! Но про Ольгу и Сержа вы правы, Александра Васильевна: кузину мою их помолвка точно не радует. С другой стороны, Тата знает этого доктора куда лучше, чем мы с вами – не один год знает. Быть может, осведомлена о чем-то и иного способа уберечь сестру от плохого брака не придумала.

Саша тоже успела об этом поразмыслить. О докторе Сергее Федоровиче Сапожникове она и правда крайне мало знала. Он был разговорчивым, довольно милым и обходительным… а впрочем, как будто слишком поверхностным, серьезных разговоров избегал.

Но взять хотя бы тот его вопрос на сеансе: он был о счастье Оленьки. Словно лишь это его интересовало. Нет-нет, он определенно влюблен в Ольгу! Ее наследство если и играет роль, то не главную.

Размышляя, Саша медленно обходила стол по кругу, пока не замерла возле места, где сама сидела во время сеанса. И живо вспомнила то, от чего у нее и сейчас пробежал холодок по коже:

– А что же тот купец, Агафонов? – спросила она у Громова. – Помните, как его толкнули? Неужто кто-то под столом прятался? И лицо женщины с зелеными глазами… оно плыло в темноте, будто призрак… Вы ведь тоже видели это?

– Видел… – нехотя подтвердил Алексей.

И по тени на его лице Саша поняла, что призрак сей и его заставил посомневаться. Но Громов старался казаться невозмутимым:

– В Париже, я слышал, на спиритических сеансах часто присутствует среди приглашенных некое подставное лицо. Изображает обыкновенного гадающего, а на деле – помогает медиуму наводить ужас на прочих. То пощечину он якобы получил, то, вот, стул у него сам собою опрокидывается… А ведь оттолкнуться да разыграть падение – много ума не надо.

Саша о таком вероломстве даже не подумала… Удивилась:

– Полагаете, Агафонов был в сговоре с Татьяной и Анатолем?

– Возможно. Называется купцом из Твери, но я этой фамилии никогда не слышал, да и отец говорит о нем весьма сухо, неохотно… судя по всему, тоже мало его знает. Дел торговых с ним батюшка точно не ведет. Тем не менее, к Тарнавским он несколько раз приезжал на обеды. С Татьяной фамильярничает, будто бы знакомы хорошо. Странный тип, одним словом. Ну а что до той зеленоглазой… о призраке… вы слышали об аппарате Томаса Эдисона?

– Американский изобретатель?

О да, о Томасе Эдисоне Саша была наслышана: прежний ее жених, химик Воробьев, не раз ссылался в беседах на известного ученого. С подачи Кирилла Андреевича Саша неплохо была осведомлена о принципе работы фонографа и кинетоскопа. А уж как Кирилл Андреевич разгорячился, когда она неосторожно приписала Эдисону и изобретение электрической лампочки… Ох, как гневно сверкали его очки! Саше подумалось тогда, что жених сейчас же их помолвку и разорвет. Но нет, пусть и несдержано, но Кирилл Андреевич всего лишь объяснил ей тогда, что лампу накаливания с угольным стержнем изобрел и, что важно, запатентовал, русский ученый Александр Лодыгин еще в 1872 году, и вскоре уличное электрическое освещение – впервые в мире! – появилась на проспектах Санкт-Петербурга. Томас Эдисон же лишь усовершенствовал изобретение Лодыгина и куда позже – только в 1879, и патент его касался именно усовершенствования, но никак не изобретения самой лампочки…

Да, будь Кирилл Андреевич здесь, он бы много интересного смог рассказать.

К примеру, о кинетоскопе5[5]. Саша об этом приборе знала лишь, что он предназначен для просмотра движущихся картинок. Множества кадров, которые быстро сменяют друг друга и создают эффект движения запечатленного на фото предмета или человека. Саше так и не довелось поглядеть в Европе на это чудо, но ей рассказывали, что кинетоскоп представляет собой увесистый ящик с окуляром, через который, собственно, и можно наблюдать некую сценку, заранее запечатленную на пленку. Стрижку в цирюльне, петушиный бой или неприличный танец бродвейской танцовщицы… Кому что интересней.

Вот только кинетоскоп не подразумевал массового просмотра картинок… Насколько знала Саша: Кирилл Андреевич, возможно, осведомлен был о самых новых разработках сего прибора.

– Так вы полагаете, препрозрачное лицо было иллюзией… проекцией? – задумчиво произнесла Саша.

Снова припомнила увиденное и снова поежилась. Убежденно покачала головой:

– Нет-нет, та женщина… ее лицо – не просто иллюзия. Она была осязаема, клянусь. Не знаю, что видели и чувствовали вы, но моей щеки тогда в самом деле коснулась холодная влажная ладонь. И она пахла тиной, рекой. Будто утопленница прошла мимо… Звучит нелепо, я знаю. Но и Степан Егорович… уж на что он крепок духом – но он сидел подле меня, и я видела его глаза. Видела ужас в них. Право слово, он в самом деле был напуган! Он даже дернулся, когда она и его коснулась! Господи… если это иллюзия, то зачем Татьяна это делает? Зачем, Алексей Игнатьевич?

Саша, в самом деле надеясь услышать ответ, вопросительно смотрела на него.

Громов выслушал ее серьезно, без ухмылок. Хотя прикосновения влажной руки он явно не помнил. Он лишь видел лицо призрачной женщины поодаль, но утопленница им не интересовалась. Она и Саши-то коснулась, вероятно, случайно, потому что та сидела рядом. Но призрака словно бы больше заботил Степан Егорович, чем все прочие…

– Знаете, Александра Васильевна, – стал отвечать ей Громов, – отчего-то люди, порой, куда восприимчивей к словам «мудрых духов», а не к советам родных и друзей. Часто им нужен «дурной сон» или «знак свыше», чтобы сделать или, напротив, не сделать что-то. А когда ровно то же самое говорят их близкие – они глухи. Отмахиваются, не верят, ищут подвох. Тем более если спорный совет дает женщина. Я ведь, Александра Васильевна, в какой-то мере даже понимаю Тату. Она отыскала способ, как добиваться своего. Как заставить других себя слышать. Каждый как умеет, так и крутится. Что тут скажешь?

* * *

После, уже на выходе из той комнаты – тем же способом, через окно – меж Сашей и Алексеем случилось кое-что весьма важное. Чему тогда она значения не предала, но много размышляла позже.

Громов спрыгнул в «слуховую» комнату первым и, подхватив Сашу за талию, помог ей спуститься с подоконника. На короткий миг они оказались в весьма неловкой ситуации – неприлично близко друг к другу. Встретились их взгляды, смешалось дыхание. Полутьма, интимный свет лампы – и будто бы они вдвоем в целом мире. Поддавшись ли порыву или еще отчего-то, Алексей вдруг потянулся к ней губами… А Саша совершенно безотчетно для самой себя – увернулась и первой чмокнула его в щеку. Так и не узнав, что именно он намеревался сделать.

– Спасибо, что привели меня сюда… – шепнула Саша на ухо – и тотчас выскользнула из его рук.

На том и распрощались.