Глава 15. Утопленница

Назавтра Саше чуть свет предстояла встреча со Степаном Егоровичем в условленном месте у ручья. Ответа же на вопрос, кто автор записок с угрозами, она так и не получила, и, хоть и чувствовала досаду в связи с тем, но думать ни о чем, кроме самой Татьяны, не могла… Весь день накануне лишь и выискивала ее взглядом да мучительно размышляла: зачем Татьяна это делает?

Должно быть прав Алексей. Татьяна просто нашла свой способ добиваться желаемого. Она и сама довольно прозрачно намекнула как-то Саше, что некое средство – для влияния на дядюшку и мужа – у нее имеется. Да и не только на них, вероятно.

Подумалось даже, что дядя, Игнат Матвеевич, возможно, оттого и ценил столь сильно свою племянницу. Ведь не редко на ее сеансах оказывались его деловые партнеры – будущие или действующие. А Татьяна фокусами своими имела шанс вложить в их умы нужные мысли.

Дельцы – люди суеверные, уж Саша знала. На что братец ее, Денис, материалист, так и он настрого запрещал, например, убираться в доме по понедельникам. Мол, это все равно, что недельную прибыль в форточку выбросить. В обиходе его имелись такие понятия, как «счастливые» и «несчастливые» числа, и он никогда не стал бы заключать важной сделки в тот день месяца, в котором есть «0» или «9». И не дай бог попросить у него в долг 5, 15 или 25 числа – и родной матери, вероятно, отказал бы в эти дни!

К гадалкам Денис не ходил, насколько она знала, однако если вдруг жена его, Юлия, начинала рассказывать, что ей приснился особенно яркий сон – Денис тотчас оживлялся и прислушивался. Начинал расспрашивал обо всех подробностях и, по всему было видно, делал некие выводы… Саше прежде Юлия казалась особенно невежественной с ее рассказами о снах – а теперь уж она размышляла, не подталкивала ли нарочно Юлия мужа к неким действиям?..

Как Татьяна.

Ведь ей верили. О чудесном ее воскрешении и приобретенном даре общаться с духами знали многие далеко за пределами Зубцова. А вот о «слуховой» комнате и отличных оценках по физике – осведомлены были единицы.

* * *

К вечеру того же дня снова были гости.

Алексей Игнатьевич не приехал. Саша, узнав, что его не будет (их с отцом и братом отвлекли некие срочные дела в лавке), несколько расстроилась. Уж не ее ли отказ в поцелуе тому истинная причина? Алексей был мил и весьма приятен ей; и так помог, показав «слуховую» комнату! Да и никакие обязательства или надежды Сашу более не связывали… Быть может, и зря она отказала. Алексей по всем статьям прекрасный выбор для нее.

Доктор Сапожников не приехал тоже. Но в этот раз его и не ждали: все были осведомлены, что после больницы он отправится в Златолесье и заночует у графа Шувалова.

Зато явился купец Агафонов. С женою, тихой молчаливой женщиной, и юным сыном двадцати лет. Федя казался Саше совсем мальчиком. Ему и самому, наверное, было неловко оттого, как откровенно и бессовестно его сватали папенька и Татьяна к чужой невесте – к Ольге…

Вкупе с замечанием Алексея, будто Агафонов был в сговоре с Татьяной во время сеанса, сватовство это особенно бросалось в глаза.

Их и за столом усадили рядом, и намекали всячески на равенство в возрасте и сословное положение. А после ужина Татьяна вдруг устроила музыкальный вечер: сама села к роялю, а Ольгу с Федей заставила спеть дуэтом три или четыре партии подряд… Оленька кокетничала и веселилась – жениха своего она сегодня не ждала и вряд ли считала происходящее изменой ему.

Анатоль на все взирал хмуро, комментировал не иначе как со злым сарказмом. Кажется, к старшему Агафонову он свою супругу тоже ревновал.

Ну а Саша отметила для себя, что Алексей и здесь был прав… Татьяна свою сестру в старых девах держать как будто не собиралась – просто по каким-то причинам ее не устраивал доктор Сапожников в качестве зятя.

Зато юный Федя Агафонов устраивал вполне.

Саше было неловко наблюдать за происходящим и, как только приличия позволили, она сказалась уставшей и покинула гостей.

Спать, однако, желания не было – хоть ей завтра и вставать с рассветом. Но Саша, плотнее закрыв за собой дверь в гостиную, вознамерилась сделать то, о чем думала уже давно. Она направилась в библиотеку.

Фотоальбом.

Увесистый, солидный, в кожаной с золотым тиснением обложке. Его законное место было на ближайшей полке, и Татьяна, как и прочие члены семьи, как будто вовсе не возражали, что их гости станут его рассматривать. Но прежде Саша делать это стеснялась. Теперь же, подкрутив газовую лампу и устроившись в кресле, решила, что самое время.

Открыла первую страницу, слабо представляя, что желает там увидеть.

Фотокарточек было немало. Родители Татьяны, ее дядька с женою, кузены, множество других родственников – нет им числа. Имелось у Громовых-старших и несколько детей, умерших вскоре после рождения. Горькое зрелище… Пришлось пролистнуть практически треть, прежде чем на одном из фото Саша узнала малышку лет пяти, бывшую, очевидно, Татьяной. Милая девочка: щекастое личико, большие глаза – а впрочем, качество снимка было таковым, что немногое чего разберешь, кроме общих черт.

Благо в будущем фотокарточек Татьяны оказалось немало. Едва ли не по годам можно было отследить ее взросление. Позже на снимках стала появляться и Оленька, которая магнитом липла к старшей сестре.

Следом начались фотокарточки гимназисткой ее поры. Татьяна училась в Мариинской женской гимназии в Твери, куда ее приняли в возрасте восьми лет. Уж не известно, отец ли Татьяны это сделал, мать ее, или она сама – но многочисленные наградные грамоты из учебного заведения были аккуратно прикреплены к страницам, рядом с фотокарточками. Татьяна и правда прекрасно училась: Алексей не преувеличил.

Судя же по ее изображениям в возрасте восьми, десяти, тринадцати и пятнадцати лет – это именно что Татьяна и была. Та самая Татьяна, что играла теперь на рояле в соседней с библиотекой гостиной. То же лицо, хоть и несколько более юное, те же пышные с волной волосы, та же ладная фигурка. Взрослея, Татьяна делалась настоящей красавицей – яркой, живой. Душой компании. Ежели была общая фотокарточка с ее подругами, то она вечно находилась в центре – как принцесса, окруженная фрейлинами.

После в датах фотоснимков был перерыв на два года – по понятным причинам…

Зато вслед за перерывом девочка в скромных гимназистских платьях и с провинциальной косицей окончательно уступила место роскошной светской даме. Фотокарточки этой поры и по качеству были куда лучше: должно быть, сделаны в Европе. Татьяна упоминала, что их с Анатолем медовый месяц прошел именно там.

Глядя на эту даму, наряженную шелка, меха, перья и драгоценности – однажды запечатленную даже с бокалом шампанского – Саша качала головой и думала, что никогда эта Татьяна не согласилась бы стать супругой мальчика-семинариста, будущего священника… Жить тихо, скромно, согласно Слову Божию и оставаться лишь тенью мужа. Это не для нее. Родители хотели невозможного.

А после, отведя взгляд от фотокарточек, Саша вдруг ясно, как белый день, осознала, что тогда, в ее пятнадцать лет, Татьяна исчезла из отчего дома именно чтобы избежать навязанного ей замужества. А через два года вернулась, узнав о смерти отца. Вернулась за полагающимся ей наследством, чтобы распоряжаться им по своему разумению и жить, как считает нужным. Должно быть, матушка Татьяны характер имела куда более мягкий и сговорчивый, нежели отец. Да и рада была, что дочь нашлась живой да невредимой. Оттого и простила побег.

Нет никакого чудесного воскрешения.

Оставался лишь вопрос – где Татьяна скрывалась те два года. И уж не кроется ли в том коротком промежутке корень всего?

Пятнадцать лет назад…

Пятнадцать лет назад воды реки Волги вынесли на берег тело неизвестной рыжеволосой девушки, которую некоторое время считали пропавшей Татьяной. Но живой тогда еще Иван Матвеевич Громов в утопленнице дочь не признал. Кроме того события как будто ничего примечательного в округе и не случилось…

Так, может, это и есть причина всего? Не красного словца ведь ради Татьяна упомянула, что у нее с той девушкой особенная связь? Татьяна просто так ничего не делает и не говорит.

А назвала она ее Фотинией…

Самой Саше это имя ни о чем не говорило – зато Степан Егорович будто обмер, когда его услышал. Неужто он знает некую Фотинию?..

А после Саше в голову вдруг пришла совсем сумасшедшая мысль: а что, если Татьяна и весь спектакль этот, и вопросы, и ответы свои, и иллюзию духа изобразила для одного лишь Степана Егоровича? Чтобы его внимание к тому событию пятнадцатилетней давности привлечь? Степан Егорович – он ведь не кто-то. Он сыщик, полицейский, высокую должность имеет в своем ведомстве. Близок к самому графу Шувалову.

Насколько знала Саша, никто не расследовал смерть девушки пятнадцать лет назад. Сама ли она бросилась в Волгу? Случайно ли утонула при свидетелях?

Или ее убили?

А ведь Татьяна – устами призрака – даже произнесла во время сеанса озадачившую всех фразу. Она прямо сказала, что это был убийство. И обвинила в убийстве девушки «того, кто сидит за этим столом».

Татьяна точно знает, что было убийство, выходит!

И знает, кто именно его совершил.

И хочет зачем-то, чтобы Кошкин тоже это знал… Она подталкивала к его к расследованию посредством спиритического сеанса, потому как, видимо, прямо назвать имя убийцы не могла.

Театр для единственного зрителя. А все прочие задействованные в спектакле лица – статисты.

* * *

Саша плохо спала той ночью. Практически и вовсе не спала. Ворочалась, вновь и вновь перебирая в памяти события спиритического сеанса. Пророчества Татьяны. Ужас на лице Степана Егоровича. Падение Агафонова. Серебряные ложечки жены директора гимназии. Прикосновение холодной влажной руки к своей щеке.

На щеке и правда осталась влага – это была не иллюзия…

Вспомнила Саша и то, что имя духа – Фотиния – верно высчитала по буквам и впервые назвала вслух именно Настасья Кирилловна. Не кто-то иной.

И она же рассказала как-то Саше по большому секрету, что та утонувшая девушка была послушницей монастыря неподалеку от Зубцова. А впрочем, у Саши было ощущение, будто тот «большой секрет» не такой уж секрет для старожилов Зубцова – Настасья-сплетница тому причина, или нет.

Удалось Саше уснуть уже перед рассветом. Забыться коротким тревожным сном. Но и во сне она видела зеленоглазую утопленницу и – отчего-то самого Степана Егоровича рядом с нею.

И она тянула его за собой. На дно реки, глубже и глубже, в пучину темных вод…

А проснувшись – резко, в испарине, с бешено колотящимся сердцем – Саша первым делом отыскала икону и долго молилась. Не за себя, за Степана Егоровича. Внутренне уже готовая к худшему.

Когда же она добралась до условленного ими места у ручья и не нашла там Кошкина – опасения лишь подтвердились. Что-то случилось. Что-то ужасное. Степан Егорович не мог опоздать без причины! Саша прождала его час, второй третий. Начала, было, искать в соседних лесках – с нее сталось бы и место перепутать… Не нашла. Хотела уж поехать в Златолесье, вопреки всем их договоренностям, но на полдороги развернула назад. Степан Егорович ведь определенно не хотел ее появления в усадьбе! Да и что подумает Его сиятельство граф?.. Нет-нет, это было слишком стыдно и неприлично – разыскивать его по всей округе да объясняться, что он назначил ей тайное свидание, на которое сам же не явился…

Саша промаялась в лесу, под палящим июльским солнцем, почти что весь день. Только когда начало вечереть да холодать, нехотя вернулась в Зубцов. Надеялась застать у Тарнавских доктора Сапожникова: он ведь непременно видел Степана Егоровича у графа! Но, как на грех, и Сапожникова не было. И Оленька о женихе своем ни сном ни духом.

На следующий день, последний перед их с тетушкой отъездом из Зубцова, все повторилось в точности. Саша снова ждала Кошкина у ручья, а он снова не приехал. И встречные крестьяне ничем ей не помогли.

А когда Саша отчаялась настолько, чтобы все-таки отправиться в Златолесье – и будь что будет – вдруг резко передумала это делать. Зачем ей туда ехать? Если застанет Кошкина живым и здоровым – он, вероятно, будет расстроен ее визитом. Станет упрекать. А если не застанет… об этом и думать не хотелось.

Нет, Саша развернула легкую двуколку на ближайшем повороте и – решила вернуться город. Только не к Тарнавским. Прежде она обещала Степану Егоровичу этого не делать – не ездить в аптеку возле городской больницы и не пытаться разузнать что-то о яде, цианистом калии. Но то было прежде. А теперь, раз уж зашло в тупик ее расследование относительно автора записки, она намеревалась сделать хоть что-то! И занять себя хоть чем-то – иначе она просто сойдет с ума…

* * *

Впрочем, что станет спрашивать у аптекаря, Саша и сама не знала… не в лоб же задавать вопрос, кто покупал цианистый калий? А может и в лоб?.. Из нечастых своих разговоров с Денисом она уяснила, что, ежели предложить человеку деньги, то он очень много готов сказать, даже если ему это прямо запрещено законом. А аптекарям, кажется, вовсе и не запрещено разглашать список покупателей. Или запрещено? Саша знала наверняка лишь то, что сей деликатный разговор уж точно стоит вести без свидетелей! А через стекло видела, что, как на грех, у господина Леманна – так, судя по вывеске, звали аптекаря – уже четверть часа, как застрял некий клиент. Что можно выбирать в аптеке целых пятнадцать минут?!

Саша волновалась, металась возле стекла, даже злилась! Пока не решилась, наконец, зайти в аптекарскую лавку и обождать там. Будто бы тоже лекарство какое выбирает на прилавке. Все лучше, чем мозолить глаза прохожим здесь, на тротуаре.

Вошла тихонько. Вжала голову в плечи, когда над ней предательски звякнул колокольчик, оповестив аптекаря о новой посетительнице. Невнятно и сбивчиво ответила на приветствие Леманна и тотчас отвернулась к полкам, надеясь стать еще меньше и незаметней… Далеко не сразу Саша сообразила, что с ее появлением и аптекарь, и его клиент тоже отчего-то притихли. А еще, хоть стояла к ним спиной, Саша практически осязала взгляд того клиента на своем затылке. И чувствовала запах его одеколона – легкий, чуть уловимый. Как будто смутно знакомый.

Через стекло аптеки она не разглядывала толком того клиента. Кажется, он был высок ростом, худощав, одет по столичной моде… Ахнув и желая убедиться в догадке, Саша тотчас обернулась.

И сразу встретилась глазами с Кириллом Андреевичем Воробьевым, прежним своим женихом. Изумленным этой нелепой встречей не меньше, чем она сама. Но прежде, чем Саша успела ахнуть снова и спросить, как он здесь оказался, – Кирилл Андреевич живо приложила палец к своим губам. Будто бы не хотел, чтоб Саша выдала их знакомство аптекарю.

Так он не лекарства выбирал, выходит? Разумеется, нет! Жених ее и правда был человеком с причудами – но ехать за лекарствами из Петербурга в Зубцов не стал бы и он.

Не зная, что и думать, Саша, как только сумела взять себя в руки, пулей, не разбирая дороги, вылетела за дверь аптекарской. Скорым шагом, почти что бегом бросилась прочь, как можно дальше. И только в конце улицы вдруг сообразила, что фраза, оброненная когда-то Степаном Егоровичем – будто бы автором записки с угрозой может оказаться и господин Воробьев – ей уже не кажется такой нелепой.