Глава 16. Химия

Свою двуколку – Татьянину – Саша оставила у Тарнавских еще с час назад, а сюда добралась на извозчике: забирать экипаж два дня подряд да с утра до вечера было бы уж совсем неприлично. И хозяева, не дай бог догадаются о чем-то… Возвращаться предстояло снова на извозчике, хоть отыскать его здесь, вдали от главных улиц Зубцова, более-менее знакомых Саше, было делом решительно невозможным. Следовало, вероятно, поручить это Кириллу Андреевичу, тем более что он бежал за ней от самой аптеки и просил остановиться.

Она сдалась. Стала в тени забора, позволяя господину Воробьеву подойти.

По правде сказать, место оказалось не лучшим для разговора: прохожие были редки, зато окна низеньких деревянных домов сплошь выходили на улицу, и кое-где в них даже виднелись скучающие лица. Дама в столичном платье и бегущий за ней господин решили устроить тет-а-тет на пыльной дороге заштатного городка: представление домоседов ожидало то еще…

– Вы простите, Александра Васильевна, что не поздоровался как следует… – запыхался от бега Кирилл Андреевич. – Совсем не ожидал вас увидеть, право… Не в городе не ожидал увидеть, а в аптеке. Что вы в Зубцове-то, я знал: господин Кошкин мне о том в письме прямо сообщил…

– Так вы здесь по просьбе господина Кошкина?

У Саши отлегло от сердца. Но рано.

– Нет… – помедлив, отозвался на то Кирилл Андреевич. Осмотрелся по сторонам и предложил: – Нам лучше иное место найти для беседы.

Должно быть, тоже приметил в окнах любопытных местных кумушек. Кто-то уже и рамы раскрыл, чтоб лучше было слышно, и семечек раздобыл, чтоб еще веселее стало.

Увы, Саша с господином Воробьевым их разочаровали, скорым шагом уйдя вдоль улицы. Вскоре показалась Торговая площадь, знакомая куда лучше, но и здесь мест для приватного разговора было немного. Саше и без того вечно мерещилось, что на нее все смотрят, все осуждают. Но если в огромном Петербурге это было, скорее, иллюзией, то здесь – истиной. И Саша узнавала прохожих, и они ее узнавали – кланялись. Немало из встречных господ были ей представлены на тех самых именинах Оленьки, а оттого кавалера ее горожане рассматривали с особенным любопытством. Саша краснела, вжимала голову в плечи, прятала глаза. В конце концов, сама попросила Кирилла Андреевича пойти в церковь неподалеку от площади и поговорить там. Совсем недолго.

По воскресеньям она с Татьяной и всеми Тарнавскими да Громовыми ездили в Спаса-Преображенскую церковь, что у Старого Городища. Но отчего-то не сюда, хоть этот храм и ближе расположен, и, пожалуй, куда величественней. Но здесь – внутри – Саша не были ни разу. Оттого и надеялась, что не встретит кого-либо из знакомых, тем более что до вечернего богослужения еще было довольно времени, и народу в такой час в храме по обыкновению не много.

Перед дверьми Саша осенила себя крестом, как делала всегда, и как учила ее матушка – и господин Воробьев ее примеру последовал. Хотя, Саша знала, он не был особенно верующим человеком, и когда-то она искренне надеялась привести к Свету его заблудшую душу…

Внутри народу и правда было немного, лишь несколько старушек молились возле икон. А сам храм оказался красив необычайно. Со сводчатыми потолками, искусно расписанными маслом, и поддерживающими их колоннами. В высоких окнах – витражи, бросающие радужные отсветы на пол и стены. Саша залюбовалась.

– Степан Егорович, видите ли, и правда мне написал – это было чуть меньше недели назад, – заговорил над ее головой Воробьев, которому все что вокруг, очевидно, было совершенно чуждо, и никакого трепета его душа не испытывала.

А впрочем, они явились сюда именно что для беседы, и весьма важной. Саша кивнула ему сосредоточенно и, слушая, стала выбирать свечи.

– …сообщил мало, – продолжал Воробьев, неловко оглядываясь по сторонам и понизив голос. – Сообщил только то, что попал в некую нелегкую ситуацию, да что может пострадать граф Шувалов. И, к большой моей неожиданности, к ситуации сей, оказывается, имеет причастность мой старинный университетский приятель. Сапожников Сергей Федорович, который теперь служит доктором в земской больнице. Собственно, это все, что рассказал мне Кошкин. А больше спрашивал – что за человек этот мой Сергей Федорович. Не участвовал ли он в юности в чем-либо предосудительном да можно ли ему верить на слово. Ах да… – скомканно договорил Воробьев, – еще он упомянул, что вы, Александра Васильевна, здесь, и будто бы приехали навестить родственников…

Саша едва не выронила свечи из рук. Обернулась к нему лицом:

– Так что же, вы из-за меня приехали?!..

– Нет, – категорично возразил Кирилл Андреевич. – Я приехал лишь благодаря своей интуиции – лишь из-за нее одной.

Саша вопросительно вскинула брови, силясь по глазам его за стеклами очков прочесть – говорит ли он правду. А господин Воробьев начал, как он любил, издалека. Очень издалека:

– Да, представьте себе, прочел письмо и почуял неладное. А интуиции своей я привык доверять с отрочества. Мне было лет тринадцать или четырнадцать, кажется, и однажды во время своих химических опытов я недостаточно хорошо помыл мензурку после сахарного раствора… Раствор мне понадобился для измерения осмотического давления. О, тогда это было ужасно популярно! Все хоть сколько-нибудь имеющие вес в науке люди измеряли осмотическое давление буквально у всего! Да что я вам рассказываю – вы наверняка помните?

Саша машинально кивнула, хотя даже не знала, что такое осмотическое давление. По опыту она помнила, Кирилл Андреевич имеет тенденцию заговариваться, уходить в посторонние темы, пускаясь в одному ему понятные рассуждения – покуда его не перебьешь да не направишь поток его мыслей в нужное русло. Прежде она так и поступала. Но сейчас соскучилась, видимо: господин Воробьев говорил так живо, так возвышенно отдавался эхом его голос от сводов потолка храма, что она совершенно не собиралась его перебивать. Только кивала и смотрела в его глаза.

– …так вот, я не очистил мензурку после сахарного раствора, – Кирилл Андреевич перебил себя сам и поправил очки. – А ведь моя интуиция буквально кричала, требовала, чтобы я вымыл ее как следует! Перед тем как влить внутрь один реактив на основе азотной кислоты… Но я был юным не знавшим жизни и груза тяжких последствий отроком. Любознательным, с пытливым умом. Мне было до смерти интересно, что из этого выйдет. Если соединить сахарный раствор и азотную кислоту. Я уже несколько дней об этом думал!..

И тут Кирилл Андреевич вдруг будто сам потерял нить разговора: Саша смотрела в его глаза с невообразимой нежностью, а он – в ее. Со стороны, возможно, повисшее молчание казалось неловким, но Саше оно таковым вовсе не казалось. На миг она и сама забыла, где находится. И почувствовала, как и щеки, ее и уши, и даже кончик носа краснеют от смущения.

– Так что же вы сделали?.. – спросила она, через силу отводя взгляд. – Все-таки провели опыт?

– Провел… и это был сущий кошмар! Бурная реакция, вспышка, взрыв… небольшой, знаете ли, взрыв. А рядом еще лежали мои тетрадки, книги… Словом, вся моя детская выгорела дотла, и я даже заработал несколько ожогов, покуда вытаскивал из огня свою кошку.

– Ох, какой ужас! У вас была кошка в детстве? Я так люблю кошек!

– И я люблю… кошек. Александра Васильевна, – Воробьев снял очки и мученически потер переносицу, – простите ради бога, о чем мы говорили?

– Об интуиции, – живо напомнила Саша, – вы рассказывали, как она у вас хороша.

– Ах да… с тех самых пор я весьма строго слушаю свою интуицию! А в случае со Степан Егоровичем: так забавно вышло, ведь вместе с его письмом мне пришло и другое. От кого бы вы думали? От моего институтского приятеля Сергея Сапожникова. Мы с юности не переписывались, а нынче он стал рассказывать ровно то же, что и Кошкин. Что попал в серьезные неприятности, что в лекарстве, которое он собирался дать графу Шувалову, неведомым образом оказался яд. И что Степан Егорович Кошкин, с которым, как он полагает, мы приятельствуем, подозревает его бог знает в чем. Словом, Сапожников тоже просил моего совета, спрашивал, что за человек Кошкин, и можно ли, к примеру, ему дать взятку, чтоб отвязался.

– Какое нелепое предположение… – Саше даже обидно сделалось за Кошкина. – И тогда вы решили приехать?

– Разумеется! Моя интуиция буквально кричала, что мне следует вмешаться и помочь этим двум. Дело в том, что в них обоих я уверен, как в себе самом! Тотчас я собрался, потому как всегда путешествую налегке, купил билет на поезд – и вот я здесь. С нынешнего утра. И, как выяснилось, не зря… Александра Васильевна, вы, должно быть, не знаете еще: со Степаном Егоровичем третьего дня случилось несчастье – упал с лошади. Где-то в лесу. Поломал ребра, разбил голову. Еще и воды нахлебался – едва откачали. До сих пор в себя не пришел. По случайности, в тот день Сапожников в очередной раз посетил графа – а под вечер чуть живого привезли и Кошкина. При нем мальчишка был: не знаю, откуда взялся, но говорит, что в них стреляли. Не попали – или же нарочно стреляли мимо… но лошадь Кошкина испугалась, да и понесла вниз под горку, к реке…

Саша отступила в ужасе. Едва не выронила свечи, ставшие вдруг невыносимо тяжелыми. Подумала, что сама вот-вот лишится чувств.

Она знала, что случилось дурное! Знала. Степан Егорович не мог не явиться без причины… Сон в руку, выходит.

– Это было у реки, говорите? – потерянно спросила она.

– Да, кажется.

Воробьев смотрел на нее теперь иначе – серьезно, хмуро. Осуждающе, как казалось Саше. Наверное, не стоило так явно выдавать ему своих чувств – он мог все неправильно понять… Да что там, уже ведь понял!

– Я мало что знаю, – степенно договорил Кирилл Андреевич, – лишь со слов Сапожникова нынешним утром и услышал. А тот – со слов мальчика. Но что с ребенка взять: он путано объяснил, обрывками. Кажется, рядом были взрослые, они Кошкина и вытащили из реки…

– Он ведь выздоровеет? Вы видели его?!– перебила Саша, не в силах больше слушать долгие объяснения. А впрочем, поняв, что от любых разговоров толку не будет – отмахнулась: – нет-нет, я должна сама поехать в Златолесье, Его сиятельство граф, уверена, меня поймет!

Она дернулась было к дверям, но вкрадчивый голос Воробьева заставил ее помедлить:

– Разумеется, Его сиятельство поймет вас и ваши чувства – и я тоже их понимаю. Однако прошу вас не мчаться в Златолесье тотчас. Я узнал обо всем лишь утром, и, признаться, до сих пор ошеломлен…

Саше с досадой подумалось, что, если Кирилл Андреевич и был ошеломлен, то очень уж хорошо это скрывал!

А впрочем, за ним она замечала это и прежде: он гневался, тогда как другие не находили для этого причин, и частенько был спокоен да сосредоточен, пока вокруг него все сходили с ума. А что при этом было у Воробьева на уме да на сердце – она, увы, не знала.

– Первой моей мыслью тоже было поехать в Златолесье сей же миг! – продолжал Кирилл Андреевич, снова приближаясь и говоря негромко, у самой ее головы. – Но после мне подумалось, что я, хоть и весьма талантлив в медицине, все же не доктор. И не сиделка. Я химик. Потому и решил остаться здесь с расспросить аптекаря о яде. Это для начала. Я… знаю и понимаю, что вы чувствуете сейчас, Александра Васильевна, и не имею права просить, чтобы и вы последовали моему примеру и не ездили нынче в усадьбу. Однако пока вы не сделали достоянием общественности ваши чувства к Степану Егоровичу – у вас есть преимущество. Тот, кто едва не погубил Кошкина, пока что думает, что вы ни о чем не знаете.

– Не в чувствах дело… вы все неверно поняли!.. – разволновалась Саша и того больше.

– Право, сейчас не время и не место обсуждать это! – поморщился Воробьев. – Сосредоточьтесь на главном, Александра Васильевна!

Саша, конечно, прекрасно его поняла. И про чувства тоже. Покуда этот человек, кем бы он ни был, не осведомлен, что она достаточно дружна со Степаном Егоровичем, чтобы быть посвященной в некоторые его тайны – у нее есть шанс довести свое расследование до конца. Но ежели он об их дружбе узнает… то может начать действовать еще жестче. Чтобы господин Кошкин уж точно никому ничего не сказал.

А может попытаться и ей самой навредить… или ее тетушке. Или маленькому племяннику.

– Вам бы лучше вовсе уехать в Петербург, – посоветовал Воробьев, наконец. – А когда Степану Егоровичу станет лучше, он уедет тоже. В Петербурге и увидитесь. Никуда он от вас не денется.

Кажется, господин Воробьев дал фантазии волю и выдумал о них то, чего в принципе никогда не могло быть. Саша глянула на него с опаской, но возражать в этот раз не стала. А уверенность Кирилла Андреевича, что Кошкин непременно доберется до Петербурга – живым и здоровым – вполне ее подкупила. Может, и не так все плохо…

– У вас ведь завтра поезд? – холодно уточнил Воробьев.

– Да… а откуда вы?..

– Знаю, – отрезал он. – Вот и уезжайте завтра.

– Я подумаю… – неопределенно отозвалась Саша.

Она и впрямь намеревалась подумать. Степан Егорович был очень важен ей – она чувствовала, что обязана помочь!

Однако в некоторых случаях, лучшая помощь – это не путаться под ногами.

Кроме того, Саша несла ответственность не только за себя, но и за племянника, законным попечителем которого была по завещанию матушки. И ей даже думать не хотелось, что будет, если этот ужасный человек обидит малыша Александра.

– Я подумаю, – повторила она убежденно. – И спросила тотчас, – так вам удалось что-то выяснить у аптекаря?

Кирилл Андреевич не стал ничего утаивать – пожал плечами и принялся подробно да обстоятельно рассказывать. Саше всегда льстило то, как честно и открыто он с нею говорит. На равных. Будто бы не замечал, что она всего лишь неразумная купеческая дочка – малообразованная, не знающая жизни, влюбчивая дурочка, по недоразумению ставшая вдруг банкиршей.

Сашу пугало, что однажды его глаза откроются – и он все о ней поймет.

Но удивительно, что Кирилл Андреевич даже теперь пребывал в неведении. Даже точно зная о нелепых ее чувствах к его другу.

– Да, я успел, собственно, многое обсудить с этим Леманном, до того, как вы внезапно нагрянули в его аптеку… – рассказывал тем временем Воробьев. – Он клянется, что цианистый калий не подмешивал. Ну а что ему еще говорить? Признался, что продавал сей препарат уже несколько раз за последние недели. Однако нужно понимать, Александра Васильевна, что цианистый калий для бытовых нужд куда как чаще используют, нежели для отравлений. Растворами и серебро чистят, и золото. И даже фотографы в работе своей нередко его применяют, я слышал. Господин Леманн, однако, пошел мне навстречу в доверительном разговоре. Мол, настолько глубоко он Его сиятельство уважает, желает ему выздоровления и прочая, и прочая, что искренне пожелал помочь! Сделал по моей просьбе список тех, кто покупал яд за последние две недели. Имена, должности, домашний адрес. Аптекарь много лет работает и едва ли не половину города в лицо знает.

– Большой список? Могу я взглянуть?

Господин Воробьев, не колеблясь, вынул из кармана и протянул ей сложенный в несколько раз листок.

– Всего семь человек. Но не обольщайтесь, в городе наверняка и другие аптеки есть: яд не обязательно купили у Леманна, – предупредил Кирилл Андреевич. – Да и пузырек с цианистым калием могли купить и месяц назад, и даже год.

– Да, но все же это немало – то, что вы сделали для Степана Егоровича! – пылко заверила Саша. – Вы очень хороший друг ему…

Смолчала с досадой, что она-то практически ничего не узнала об угрозах – а Кирилл Андреевич столь многое успел всего за несколько часов! И сосредоточилась на списке из фамилий, надеясь, что хотя бы одна окажется знакомой.

Знакомые фамилии и правда были – должно быть, родственники тех, с кем Сашу знакомила Татьяна. Еще один господин был отмечен Леманном, как владелец ювелирной лавки в Зубцове, и двое – горничные в небогатых купеческих семьях, не представленных Саше.

Никого лично из указанных в списке людей она не знала. И имен Тарнавских или Громовых здесь не было.

– А вопросительные знаки напротив дат – что это? – не поняла Саша.

– Это неизвестные Леманну покупатели. Таковых было двое. Женщина под вуалью, по виду молодая – она не назвалась сама, и аптекарь ее не узнал. А еще был пожилой господин, представился доктором и сказал, что в городе проездом.

– Выходит, кто-то из них мог купить яд, которым едва не отравили графа Шувалова… – чуть слышно произнесла Саша.

– А мог не купить никто, – со вздохом подытожил Воробьев. – Увы, но не думаю, что сей список очень уж нам поможет.

«Нам…» – отметила Саша и не без трепета. Быть заодно с таким человеком, как Кирилл Андреевич, ей было очень лестно.

– Однако в Сапожникове я уверен, – продолжал Воробьев. – Не скажу, что мы особенно дружили, но он был славным малым когда-то. Неплохо разбирается в химии, а курс медицины окончил с отличием – прекрасно это помню! Скорее всего, Александра Васильевна, яд в лекарство подлили именно у этих купцов… как их, Тарнавские?

– Да, Тарнавские, – нехотя согласилась Саша. Призналась: – я ведь как раз у них остановилась в городе. Пожалуй, я неплохо уже знакома с Татьяной и ее семьей… но право, даже представить не могу, чтобы кто-то из них мог навредить господину Кошкину или Его сиятельству… – вдруг встрепенулась, вспомнив кое-что: – говорите, в Степана Егоровича стреляли?

– Так сказал мальчик, что был с Кошкиным. Но дело было в лесу – по словам Сапожникова, там нередко охотятся на уток, тетеревов, зайцев…

Саше сделалось зябко несмотря на духоту в церкви. Ей уже приходилось слышать про охотников. Да что там – Алексей Игнатьевич как-то упомянул, что они на пару с братом нередко выбираются пострелять уток. Да еще поделился с нею некоторыми замечаниями по поводу дичи и ружей… И ведь на последнем званом ужине у Тарнавских Алексея как раз не было. Нужно думать, приблизительно в то же время, когда и стреляли в Кошкина.

– Это ведь случилось во второй половине дня… – упавшим голосом спросила она. – Выстрел в лесу. Никогда не слышала, чтобы охотились так поздно. Обычно рано поутру.

– И правда! – хмыкнул Воробьев. – Значит, уж точно не совпадение. Александра Васильевна, Кошкин ведь писал мне о неких угрозах… без подробностей. Однако Сапожников об этом как будто не знает. Вам известно что-либо?

Вопрос был главным, решающим. Кирилл Андреевич и правда всегда зрит в корень. Письма, к счастью, у Саши были с собой, в ридикюле: она опасалась оставлять их в комнате, в доме Татьяны.

Она стыдливо оглянулась. Неприлично вести такие разговоры в храме Божьем, да и посматривали на них весьма неодобрительно… Однако их едва ли слышали, и уж точно они никому не мешали: народу в церкви по-прежнему было мало. А стояли Саша с Воробьевым в стороне ото всех. Она расстегнула ридикюль и отдала Кириллу Андреевичу оба письма.

– Первую записку, с угрозой, написал шестилетний сын Татьяны Тарнавской. Я уверена в этом, – вполголоса стала рассказывать Саша о своем расследовании. – Однако мальчик, разумеется, не виноват – ему диктовали текст! Степан Егорович успел мне обмолвиться, что думает, будто настоящим автором был супруг Татьяны – Анатоль Тарнавский. И для таких мыслей есть основания, увы. Кого мог послушаться ребенок столь безоговорочно, если не родного отца?! Я полагаю, и с фокусами именно Анатоль помогал Татьяне! И… к тому же он необычайно ревнив! А Степан Егорович… словом, Анатоль мог ревновать Татьяну к нему – оттого и угрожал.

От Саши не укрылось, как Кирилл Андреевич свысока и неодобрительно хмыкнул, услышав последнее. Ей тотчас сделалось обидно за Кошкина.

– Разумеется, ревность эта безосновательна! – шепотом, но пылко принялась она защищать его же друга, – Степан Егорович никогда бы…

– Да-да-да, ни за что – она ведь замужем, эта Татьяна! – так же насмешливо согласился Воробьев.

Будто бы что-то имел в виду. Но насмешливый сей тон ей однозначно не нравился:

– Если вы станете говорить дурно о Степане Егоровиче, то я немедленно уйду! – заверила она – и вполне всерьез.

– Простите… – не стал продолжать Воробьев. – Не хотел задеть ваших чувств. Да и, право, совершенно не важно, что у него с этой Татьяной было или есть. Насилие – в любом случае не способ решать семейные неурядицы. А мне лично Степана Егоровича упрекнуть совершенно не в чем. Напротив. Я… многим ему обязан. В конце концов, именно он приютил меня в своем доме, дал кров. И хоть я вспылил тогда, он все равно мне друг – был и остается. К тому же Кошкин во всем был прав, когда я вспылил… Относительно вас.

– Вы говорили обо мне? – смутилась Саша, хотя об этом, конечно, догадывалась.

– Да, и много. Он мне твердил, что я мало вас ценю, мало пишу писем – а если пишу, то не о том. Что принимаю вашу любовь, как должное, и что, если не буду стараться лучше, то вас потеряю. Жаль, что я его не слушал.

– Да, жаль… – не могла не согласиться Саша.

И ей сделалось от его слов как-то особенно горько.

Первое время в Италии она правда очень ждала писем Кирилла Андреевича. Весточки. Телеграммы. Хоть чего-то. Вспоминала тот их поцелуй – единственный в жизни Саши. Вспоминала их редкие разговоры и скорую помолвку, которую они оба условились держать в тайне. В тайне – потому как Саша сама ни в чем не была уверена, а Кирилл Андреевич и вовсе бы женат…

После, в Италии, так и не дождавшись писем, она постепенно пришла к мысли, что ей все это почудилось. Может, и вовсе Кирилл Андреевич уж давно простил жену и с ней помирился… Поэтому и не пишет.

Но нет, кажется, не помирился. Та женщина бросила его, законного мужа, бросила их маленькую дочь и сбежала с любовником. Разве можно помириться после такого?

Саше лишь было интересно, добился ли господин Воробьев развода хотя бы теперь? Спрашивать о таком она смущалась… Хоть ей и впрямь было интересно.

– Вы упомянули фокусы, Александра Васильевна… – прервал ее мысли Воробьев. – Простите, не очень понял, что вы имели в виду?

Он, конечно, ничего не знал об их с Алексеем Игнатьевичем расследовании, и Саша охотно рассказала. О «слуховой» комнате, о фальшивом ливне за фальшивым окном, о духе и его ответах, которые на самом деле были ответами Татьяны Тарнавской. Вскользь Саша обмолвилась и о сам Алексее, сказав, что именно он помог ей во всем разобраться. Отметила, как сузились глаза Кирилла Андреевича за стеклами очков – но, не позволив расспрашивать о нем, Саша живо перешла к главному:

– Пожалуй, только лишь фокус с той женщиной и остался неразгаданным… – посетовала она.

– Снова женщина? – хмыкнул Воробьев, забыв, слава богу, об Алексее. – Что за женщина?

Саша качнула головой неопределенно:

– Я… и Степан Егорович тоже – мы видели над гадальным столом очертание женского лица. Очень бледного… призрачного. Темные волосы, зеленые глаза. Мне почудилось, будто она коснулась моей щеки. И Степан Егорович тоже что-то почувствовал. Он очень испугался, когда она появилась – это было видно…

– Зеленые глаза?.. – брови Воробьева взлетели вверх, и Саша отметила, что он даже растерялся. Но лишь на миг. Спросил: – Эта Татьяна, ваша подруга – она говорила что-то о той женщине?

– Совсем немного. Вроде бы, она погибла пятнадцать лет назад, утонула. И, кажется, звали ее Фотинией. Она была то ли монахиней, то ли послушницей женского монастыря – здесь, неподалеку от Зубцова.

Господин Воробьев растерялся и того больше. Снова снял очки и потер переносицу, мучительно размышляя. У Саши в тот момент мелькнула мысль, что он знает эту женщину. Как и Степан Егорович. Немудрено – он же его друг…

Обидно лишь, что с Сашей и теперь, похоже, ничем делиться не собирались. Хоть она и старалась помочь изо всех сил.

– В Кошкина стреляли как раз возле женского монастыря, на берегу Волги, – произнес, наконец, Кирилл Андреевич. – И уж не из-за сеанса ли он туда поехал? В поисках Фотинии.

– Я думала о том же, – чуть слышно согласилась Саша, – что Степана Егоровича будто нарочно вынуждают искать ту женщину. Так что же, выходит, это Татьяна во всем виновата?

– Право, не знаю, я с ней даже не знаком… – искренне отозвался Воробьев. И столь же искреннее посоветовал: – но вам и впрямь лучше уехать, Александра Васильевна. И этой Татьяны вам следует опасаться!

– Так странно, – мягко улыбнулась Саша, – вы точь-в-точь повторили написанное во втором письме, которое господину Кошкину передал якобы друг.

– Да? – изумился Воробьев.

Хотел было только теперь взглянуть на письма, что отдала Саша, но – взгляд его замер где-то за ее плечом.

Они говорили очень негромко и в тени расписной колонны в самом уголке просторного храма. И до чего же Саша боялась, что их здесь услышат или увидят знакомые.

Она живо обернулась – и ахнула.

Шагах в пяти стоял не кто-то, а батюшка. В рясе, в полном облачении. Смотрел точно на них – строго, с укоризной. Должно быть настоятель храма: его Саша, увы, совсем не знала. Даже названия храма не знала. А теперь устыдилась невероятно неподобающего своего поведения и неподобающих для храма Божьего мыслей.

– Батюшка, благословите… – наскоро подошла, склонила голову в полной покорности и сложила ладони, правую поверх левой.

– Бог благословит! – Батюшка привычно перекрестил ее руки и позволил поцеловать свою.

Лишь тогда Саша и подняла голову. Настоятель был довольно еще молод – лет тридцати, нужно думать. Широкое чистое лицо, светлые глаза. Строгие. Но смотрели не на нее, а мимо. На Кирилла Андреевича, – сообразила Саша. Тоже оглянулась: они знакомы неужто?

Но уточнять ничего и ни у кого не посмела. Как нашкодившее дитя, она снова склонила голову, простилась со священником и скорее пошла к дверям. Только там и обернулась на Воробьева. Напоследок. Дождалась, покуда он поймает ее взгляд – и с легкой печальной улыбкой покачала головой.

Саша не знала, понял ли он ее. Но ей хотелось по крайней мере так дать понять господину Воробьеву, что его просьбе уехать она, увы, не последует. Не завтра.

Тот самый монастырь, где Степан Егорович собирался искать неведомую Фотинию, был женским. Воробьеву туда не попасть, – Саша так думала.

А вот она попытается.