Глава 17. Батюшка

Вот же незадача!.. Меньше всего Кириллу Андреевичу хотелось, чтобы этот священник, отец Михаил, как назвал его Сапожников, застал его с Сашенькой. То есть, с Александрой Васильевной, конечно… И как только нашел их здесь? Выследил, что ли?

С четверть минуты Кирилл Андреевич гневно воображал причины, по которым батюшке могло понадобиться следить за ними… покуда не сообразил, что, скорее всего, сей храм и есть приход отца Михаила. Да ведь и встретили они с Сергеем Сапожниковым его поутру здесь же на Главном проспекте, аккурат возле храма.

Гневный свой взгляд, однако, Кирилл Андреевич и после того не смягчил. Всегда-то этот батюшка оказывается там, где не надо! И с Кошкиным он, как выяснилось утром, знаком был, и о несчастье с ним наперед Воробьева знал. Оно и не мудрено конечно, если священник с каждым встречным-поперечным здоровается, а те ему о новостях да сплетнях докладывают – и все же…

Из одной лишь своей природной да неискоренимой вежливости Кирилл Андреевич и подошел поздороваться. Покланялся светски и собирался уж обойти батюшку да отчалить к дверям, но тот, по-привычке видать, ухватил его за руку да задержал в своей. И весьма настойчиво.

– Да что ж вы торопитесь, Кирилл Андреевич? Вечерняя служба вот-вот начнется. Остались бы.

– Нет-нет, прошу простить, дела… – даже растерялся от такого напора Воробьев.

– А то и на исповедь бы остались после службы-то, – ровно не слышал его батюшка. – Исповедоваться всякому православному человеку надо. Душу излить, в грехах покаяться, что на уме да на сердце рассказать. Совета попросите – глядишь, и на вопросы ваши ответы найдутся.

Голубые глаза батюшки смотрели прямо и въедливо.

– Благодарю покорно! – Воробьев начал уж злиться и руку отобрал. – Разговоры, боюсь, мне не помогут, а искать ответы я привык в чтении научной литературы да в размышлениях наедине с собой!

– Ну как знаете, – нехотя сдался батюшка, – а то на исповедь ко мне много разного народа ходит… а вы, видать, давно уж не были.

Снова посмотрел въедливо.

Батюшка будто бы намекал на что-то – да Кирилл Андреевич, раздраженный до крайности, и слышать не хотел. Спешил к дверям, мечтая оказаться на свежем воздухе. Уже у дверей и услышал:

– Вы Сергею Федоровичу доброго вечера передавайте, да напомните, что зайду я после службы. Пусть ждет!

Невнятно кивнув, Воробьев вырвался, наконец, наружу.

Что за неприличная навязчивость?! – негодовал он.

За это, по большей части, он священнослужителей и не любил. Вечно они лучше всех все знают! Еще со школярских лет, в гимназии, на уроках о Законе Божием Воробьева это выводило из себя! Из-за чего он, конечно, проявлял несдержанность, спорил, доказывал свою правоту – правоту всякого разумного человека, хотя бы отчасти знакомого с работами Чарльза Дарвина! А им хоть бы хны! Лучший из лучших гимназистов, имеющий самые высокие баллы по всем предметам, могущий свободно рассуждать об электромагнитных волнах да о высотных слоях земной атмосферы – и он вынужден был как деревенский дьячок зубрить да пересказывать «Катехизис»! Ужасно и унизительно!

Нынче же Воробьев был раздражен еще и оттого, что из-за отца Михаила не простился толком с Сашенькой, с Александрой Васильевной. Торопился выйти, потому что надеялся застать ее неподалеку – не могла же она успеть убежать?

И даже чуть оттаял, когда и правда увидел ее у ворот храма. Темноволосая дама в платье того же цвета, что у Сашеньки, потеряно стояла сбоку от дорожки, будто бы не зная, куда идти.

– Александра Васильевна!.. – он скорым шагом подошел и осмелился тронуть ее за плечо.

Дама обернулась – но нет, это была не Сашенька. И ростом выше, и темные волосы были с густой проседью – они чуть выглядывали из-под полей шляпки и были гладко зачесаны. Ни намека на непослушные Сашенькины кудри. И, хотя на лице ее была густая вуаль, Воробьев совершенно определенно понял, что обознался.

– Простите… – пробормотал он.

Та ниже наклонила голову и смущенно отошла. Впрочем, через миг сама вдруг повернулась к нему и спросила:

– Ничего страшного. Скажите… не в этом ли храме настоятель отец Михаил Осипов?

Воробьев подумал, что, наверное, он последний человек во всем Зубцове, к кому ей следовало обратиться с вопросом о здешних настоятелях да храмах. Но, как ни забавно, ответ он знал:

– Действительно в этом, – подтвердил. И вдруг насторожился: – вы знакомы?

– Немного, – Воробьеву почудилось, что темноволосая дама под вуалью улыбнулась.

Что насторожило его и того больше.

– Да вы вошли бы внутрь. Служба, говорят, скоро начнется, как раз успеете, – посоветовал он.

Дама в ответ еще раз улыбнулась, поблагодарила и сделала пару шагов вдоль дорожки.

Кирилл Андреевич тоже выбрался за ворота храма. Ему и впрямь хотелось остаться наедине с собой, чтобы обдумать все новости. Привести в порядок мысли, взбудораженные внезапной встречей с Сашенькой. Да со всей тщательностью изучить письма, что она передала. Но вместо этого Воробьев так и прохаживался по Торговой площади, что напротив храма. Посматривал то на двери его, то на темноволосую женщину под вуалью. Она ведь так и не вошла внутрь. Тоже ходила кругами, будто на что-то решаясь… а потом – скорее всего, обратив внимание на излишний к себе интерес со стороны Воробьева – вдруг взяла и скрылась. Скорым шагом, куда-то вдоль Главного проспекта.

А Воробьев так и не двинулся с Торговой площади, размышляя, что бы все это могло значить…

Думал даже о том, что нужно бы вернуться да отстоять службу. А может и свечку зажечь за Кошкина. Глупость, конечно, Кирилл Андреевич ничуть не верил в пользу сего действа… однако догадывался, что, будь на его месте сам Кошкин – он бы за него свечку непременно зажег, хоть тоже особенно верующим человеком не был.

Да и со священником этим повидаться следовало бы, тем более что он так настаивал. Михаил Осипов, значит. Странно, но даже Сапожников, считавшийся хорошим и старым приятелем батюшки, фамилии его Воробьеву не назвал.

Пожалуй, хорошо, что батюшка зайдет на ужин, и они смогут поговорить еще раз. Воробьев собирался постараться как следует и вести себя сдержанней. И даже пошел дальше: решил дождаться батюшку здесь, подле храма, и по дороге к Сапожникову обстоятельно поговорить.

Что-то ведь он собирался ему сказать?! Воробьеву не почудилось!

* * *

Покуда ждал, время неумолимо шло к закату. Зной спал, воздух делался все легче и свежее. Подул пропахший тиной ветерок с речки – будто бы в Петербурге с набережной Невы. Именно такую погоду Кирилл Андреевич и любил, в такую погоду лучше всего гулялось и думалось. Только думалось сегодня все не о том.

Думалось о Сашеньке. Совершенно некстати…

Сашенька. Точно стоило сделать над собой усилие и перестать ее так называть даже в мыслях. Она больше не его невеста. Давно уж. Она приехала сюда за Кошкиным, это очевидно. И, хоть и пыталась по-детски смешно свои чувства скрывать, они были как на ладони. А раз так, то совет им да любовь. Кошкин Сашеньке, конечно, ответит взаимностью – иначе и быть не могло. Кошкин ведь не дурак, в отличие от него самого, и такую девушку не упустит.

Пусть и не сразу. Мыслями – Кирилл Андреевич уж не сомневался – Кошкин была пока что с той свей зазнобушкой… Светланой Дмитриевной, в замужестве графиней Раскатовой. Со всех сторон дамой исключительно приятной – Воробьев был немного с нею знаком. Она даже зачинила когда-то его пальто. И, надо сказать, до того хорошо зачинила, что Воробьев и теперь его носил: и крепко, и шва совсем не видать. Отчего б не носить? И все же, куда Светлане той Дмитриевне до Сашеньки. Небо и Земля.

А еще Кирилл Андреевич отлично знал, что имя, названное Сашей – Фотиния – с греческого переводится как Светлана. Да и по внешнему описанию та Фотиния именно что Светланой Дмитриевной и была. Хоть и не могла она, разумеется, утонуть пятнадцать лет назад. Однако в совпадения такие Воробьев совсем не верил… Нет, кто-то намеренно Кошкина желал с той Фотинией-Светланой свести. И у него получилось! Ради Светланы своей Дмитриевны, надеясь ее там застать, Кошкин в женский монастырь и помчался, обо всем забыв.

Но едва ли его туда направили затем лишь, чтобы застрелить. Не верится что-то. Застрелить и поближе к городу можно, и без фокусов. Гораздо больше напрашивалось иное объяснение. Кто-то – а скорее всего именно что Татьяна Тарнавская – изо всех сил пыталась Кошкина в тот монастырь отправить да на встречу с Фотинией. И кто-то уже другой пытался той встрече помешать.

Зачем?

Ответы в монастыре, должно быть, и таились. И Кирилл Андреевич намеревался попасть туда чем скорее, тем лучше. Завтра, возможно.

Не пришло бы только в голову Сашеньке отправиться туда самой…

Время пролетело незаметно: служба кончилась, о чем оповестил звон колоколов. Кирилл Андреевич, правда, не надеялся, что батюшка освободится так рано – он сам говорил, что будет еще и исповедь, а это дело не скорое. И все же отец Михаил появился в воротах храма куда раньше, чем рассчитывал Воробьев.

Будто бы и тому не терпелось чем-то поделиться.

– Что ж вы, Кирилл Андреевич, на улице ноги бьете, а в дом Божий войти стесняетесь?! – обрадовался батюшка, издали завидев Кирилла Андреевича. Подошел сам.

– Ничуть не стесняюсь! – горячо возразил тот, изо всех сил стараясь выглядеть невозмутимым, – душно в храме уж очень… голова болит. На улице куда легче дышится.

– Весьма и весьма вас понимаю, Кирилл Андреевич – сам, знаете ли, страдаю головными болями! Пройдемся?

Воробьев, конечно, не возражал. Напротив, даже подвоха ждал от излишней сговорчивости батюшки. Что-то тут нечисто…

Но вечер и правда был чудесный. Дневная пыль осела, дивно пахло летними травами да ночными цветами – клумб в городке имелось множество. Сапожников по здешнем меркам жил на другом конце города, на деле же – и Кирилл Андреевич убедился в этом сам – дорога до квартиры доктора должна была занять не больше получаса. Беседе мешали, разве что, прохожие, то и дело норовившие просить у батюшки благословения да отвлечь разговором. Но, благо, уже темнело, газовые фонари светили едва-едва, и прохожих было немного.

– Я решился дождаться вас, батюшка, оттого что, мне показалось, вы хотели что-то мне рассказать… – все еще стараясь казаться не слишком заинтересованным, начал Кирилл Андреевич. – Уж не тайну ли чьей исповеди вы решили нарушить?

Кирилл Андреевич был осторожен. Он и впрямь ждал подвоха. Смотрел с хитрым прищуром, вслушивался в каждое слово, в междометия и совершенно не верил кажущейся добродушности своего визави.

На вопрос его батюшка вздохнул как-то неопределенно:

– Да это и тайной-то не назовешь… Вы, Кирилл Андреевич, человек приезжий, наверное не знаете, что деревни близь Златолесья, имения Платона Алексеевича, к храму нашему относятся? И сам граф, и домашние, и крестьяне его – все мои прихожане. По воскресеньям на причастие да на исповедь обязательно приходят. А коли случилось что, то и чаще… И вот был у меня намедни парнишка один. Лакеем у Платона Алексеевича служит. Афанасий. Причаститься ко мне приходил, а заодно совета спросить. Больше-то не у кого, видать. Хозяин его, Платон Алексеевич, сам уж которые сутки не встает, а Афанасий вашему, получается, доброму другу, Степану Егоровичу, покуда тот еще здоров был, слово дал, что в тайне все сохранит и в полицию не пойдет. Хотя и стоило бы, если начистоту… Вот и спрашивал у меня Афанасий, как ему быть, коли Степан Егорович при смерти теперь. Можно ли ему слово-то нарушить и в полицию сообщить?

Воробьев, ни жив ни мертв, внимательно слушал – такого он, право, не ожидал. Неужто Афанасий об угрозах знает?

– Дело все в том, – рассказывал батюшка, – что незадолго до беды со Степаном Егоровичем – его искали. Приезжали в дом графа да спрашивали. А не застав, отдали Афанасию в руки письмо в конверте. Кое он господину Кошкину и передал. Какое содержание было – паренек не знает, но Степана Егоровича то содержание взволновало необыкновенно! Тотчас стал расспрашивать лакея, как, мол, передавший выглядел да кем назвался.

– И что?!.. Что Афанасий ответил? Запомнил он его?

– Увы. Письмо господин тот не сам отдал, а через извозчика. Нарочно, видать, послал, чтобы неузнанным остаться.

– А что извозчик? Его-то описал? – нервничал Кирилл Андреевич.

– Обыкновенный извозчик, – степенно отозвался батюшка. – Но явился он вместе с господином своим в крытом экипаже с жестянкою под номером «38». Вот это Афанасий хорошо запомнил, и Степан Егорович на то внимание свое обратил. Сказал даже Афанасию, что в город, в Зубцов, думает поехать да разыскать того извозчика, потолковать с ним. Вот только Афанасий не знает, успел Степан Егорович задуманное сделать или нет. Теперь уж и не спросишь.

Кошкин был без сознания – по крайней мере, на тот момент, когда его в последний раз видела Сапожников. И Кирилл Андреевич тоже понятия не имел, успел ли приятель его отыскать того извозчика или нет. Сдается что все-таки нет: для этого Кошкину нужно было лично явиться в Зубцов – а из-за записки он этого делать, должно быть, опасался…

Но это и впрямь могло быть важно! Едва ли не важнее поездки в монастырь!

– Вот и я, – продолжал батюшка, – выслушал Афанасия – и знать не знаю, что ему посоветовать… Сказал, покуда Степан Егорович не преставился – молчать, раз слово дал. Ну а после… в полицию идти да говорить, как есть. Со Степаном Егоровичем меня тоже Сергей познакомил, как с вами. Я и подумал, коли вы Степану Егоровичу друг давнишний, да и приехали ведь сюда ради него – кому как не вам про извозчика-то рассказать? Так разумнее всего будет.

* * *

Кирилл Андреевич не мог сказать, что в юности был очень уж дружен с Сергеем Сапожниковым. Что тогда, что теперь он и вовсе мало с кем был дружен, если говорить прямо. Увы, но люди неординарные, одаренные, наделенные большим умом, часто вынуждены нести на своих плечах бремя одиночества… А за последнее время Кирилл Андреевич о чем-либо, кроме служебных вопросов, что называется «по душам», беседы разве что с одним только Кошкиным и вел. Да и то было еще в мае и закончилось грандиозной ссорой.

Может, и не грандиозной, но с тех самых пор он с Кошкиным даже не виделся. А в какой-то момент понял, что ему тех бесед, оказывается, не хватает.

Потому письму от Кошкина он обрадовался весьма и весьма! Даже с учетом его post scriptum о Сашеньке – обрадовался. И счастлив был оказать Степану Егоровичу услугу. Любую! А между делом, возможно, покаяться, что повел себя при той их ссоре не самым разумным образом.

И что уж лучше быть человеком заурядным, не очень-то одаренным и не самого большого ума – чем нести то бремя одиночества на самом деле, по-настоящему. Потому что ежели по-настоящему – то оно невыносимо…

И кто бы мог подумать, что он так сильно опоздает со своими покаяниями и услугами. Может статься так, что они теперь вовсе никому не нужны. Ни слова не нужны, ни поступки.

Думать об этом было неприятно. Страшно.

Не случились тогда, в мае, глупой ссоры меж ними, Воробьев и в Зубцов, возможно, поехал бы с Кошкиным. И уж наверняка, не допустил бы, чтоб сейчас Степан Егорович лежал без сознания – третьи, кажется, сутки.

* * *

Позже, у Сапожникова, в маленькой квартирке на верхнем этаже засиделись втроем, надолго после ужина. Воробьев был рассеян и в разговоре участвовал мало. Все больше беседовали Сапожников и отец Михаил, припоминая одним им известные истории. Сапожников и в университетские годы, и теперь был душою компании: отец Михаил уж который раз начинал было собираться: мол, супруга его, матушка, дома ждет и ругаться станет – но Сапожников опять увлекал его разговором.

И все бы ничего, вечер был бы весьма недурным – но Сапожников задал вопрос, окончательно выведший Кирилла Андреевича из себя:

– Воробьев, дружище, я завтра с утреца в Златолесье еду снова. С отцом Михаилом. Проведаем Степана Егоровича. Ежели желаете, то можете присоединиться.

– Завтра? – встрепенулся Воробьев. – К чему спешка… и зачем священник?

Кирилл Андреевич нахмурился, сообразив об истинной причине доставить батюшку к постели больного Кошкина. Живо запротестовал:

– Нет-нет, это ни к чему. И батюшку уж точно поездками беспокоить не следует! Я Кошкина лучше многих знаю – он и не из таких передряг выбирался живым да невредимым!

– Да, я тоже верю в лучшее… – отозвался с заминкой Сапожников. – И тем не менее Степан Егорович третьи сутки без сознания. Сами понимаете…

– Я ничего не понимаю и понимать не желаю! – вспылил Воробьев.

И, собираясь закончить глупый разговор, откланялся с плохо скрываемым раздражением. Ушел в выделенный ему угол. Сапожников с батюшкой обменялись некими многозначительными взглядами: это он отметил, но комментировать не посчитал нужным. У него и впрямь была масса дел до отхода ко сну! Кирилл Андреевич собирался взглянуть на письма, что передала Саша.

Это было уж точно и важнее, и полезней, чем разговоры о здоровье Кошкина!

Что это означает – трое суток без сознания – Воробьев и сам прекрасно понимал… И университетский товарищ его, Сергей Сапожников, ничуть не помогал, ежеминутно замечая, что де «Кошкин при смерти», «крепитесь», «готовьтесь к худшему». Всякий раз слыша это, Воробьев едва сдерживался, чтобы не вступить в перепалку или просто не уйти тихий угол…

Кирилл Андреевич и во время учебы в университете предпочитал тишину библиотек шумным сборищам – большим любителем которых, к слову, Сапожников как раз и был.

Сапожников и в карты, помнится, любил переброситься, и женским вниманием никогда не был обделен, и друзей-товарищей у него было полно. При этом всем Сапожников умудрялся весьма неплохо – а порой даже отлично – успевать по учебе. За что уважение Воробьева и заслужил. Вышло так, что Кирилл Андреевич покинул стены alma mater на несколько лет раньше: Сапожникову то ли удачливость его изменила, да он не сумел выдержать каких-то экзаменов и остался доучиваться; то ли просто не хватило средств – семья была крайне небогата. Ну а после учебы им удалось увидеться еще раз или два – и на этом, пожалуй, все.

Потому письмо от Сапожникова Кирилла Андреевича озадачило. А вкупе с нелепым его предположением, будто Кошкин может «отвязаться», ежели ему предложить денег – и вовсе закрались весьма нерадужные подозрения относительно университетского товарища…

И, надо сказать, подозрения до сих пор не отпустили, хоть Кирилл Андреевич и постарался скрыть их от Сашеньки.

Негоже, чтобы она винила во всех бедах Сапожникова, и вдруг доверилась бы Тарнавским, у которых гостит. И того пуще – их родственнику, который вздумал помогать Сашеньки с расследованием. Как она назвала его, Алексей Игнатьевич?! Она упомянула это имя всего разок, но до того смущенно отвела при этом взгляд, что Воробьев тотчас записал этого Алексея Игнатьевича во враги!

Хватало ему и Кошкина – а тут еще некий Алексей Игнатьевич нашелся!

Это была просто ревность, конечно. Алексей Игнатьевич, вероятно, ничего дурного не сделал и вообще неплохой парень, раз в самом деле помог Сашеньке. Нужно было просто чем-то занять себя, чтобы прекратить терзаться.

Но, как нарочно, Кирилл Андреевич не мог выдумать чем.

Сапожников его злил, и возвращаться в компанию не хотелось. Взять книгу и увлечься чем-то посторонним казалось сейчас почти кощунственным! А обе записки, переданные Сашенькой, уже были изучены вдоль и поперек. Кирилл Андреевич прочел их раз сотню, не меньше. Уже и бумага на просвет была рассмотрена, и буквы да наклон почерка изучены под увеличительным стеклом. Воробьев даже пробовал нагревать лист над свечкою, надеясь увидеть некое тайное послание, сделанное невидимыми чернилами. А вдруг? Но ничего не добился, кроме того, что подпалил уголок письма…

Кирилл Андреевич сразу обратил внимание, правда, что бумага, на которой написана вторая записка, «от друга», как будто очень похожа на казенную, какую предоставляли им в университете для личных заметок.

По бумаге, коей пользуется лицо, ведь все на свете можно узнать о ее владельце! У простых ученических тетрадок и то разлиновка по каждому предмету да для каждого года обучения – своя. Однажды в юности, еще учась в гимназии, Кирилл Андреевич чудесно провел летние каникулы, подсчитывая сколько всего существует разлиновок. Насчитал сорок шесть! Ох, золотые были времена… Не только в разлиновке, но и в сортах бумаги разнообразие было огромное. Имелась гербовая бумага для оформления всевозможных договоров да сделок. Имелась комментарая, на которой напечатано множество дорогих книжных изданий. Имелась высокосортная веленевая бумага, конечно же. Ватманская, слоновая, китайская – для художников. Да всех не упомнить! Это не считая самой дешевой писчей, разумеется.

И, что важнее всего, любой завод, любая фабрика желали обособиться от конкурентов, ставя на свою бумагу особенную личную филигрань. И разумеется, бумага, которая использовалась университетами, тоже имела таковой отличительный знак.

Потому Кирилл Андреевичу даже сравнил записку с блокнотом, что был у него при себе. Качество и сорт были похожи весьма и весьма, но нет, листы определенно были разных фабрик… На его бумаге имелась специальная филигрань, указывающий, что бумага сия произведена исключительно для Санкт-Петербургского университета. На бумаге же «друга» филиграни не нашлось – вовсе никакой. Правда, край листа был оторван. Весьма аккуратно, но все же кустарно – ножницами. Может, как раз филигрань и пытались уничтожить?

Кирилл Андреевич не делал на то больших ставок, потому как, если филигрань и была, то принадлежать могла какому угодно учреждению, не обязательно университету. Но решил все же, при случае, непременно спросить у Саши, нет ли в окружении Татьяны Тарнавской кого-то из профессуры? Мало ли. Если, конечно, еще увидит ее в Зубцове – он ведь настоятельно просил ее уехать.

А потом, вновь отвлекшись от записок, Кирилл Андреевич подумал, что Сашеньку он непременно еще увидит… Если он хоть сколько-нибудь хорошо узнал эту девушку, то Зубцов она не покинет. Нет. Вопреки здравому смыслу. Ей важно доказать – себе ли, Кошкину, покойной матушке или кому еще – но непременно важно доказать, что она на что-то способна. На большее, чем то, что она уже умеет и что считает маловажным и слишком простым. Чувство это было совершенно иррациональным, но, увы, знакомым и Воробьеву. Он сам страдал подобным чувством, когда, к примеру, оставил Университет после разрыва с женой да вознамерился вдруг сделать карьеру в полиции… Хорошо, что вовремя одумался да вернулся в тихую свою лабораторию, где ему самое место.

А Саша, должно быть, и впрямь поедет в тот монастырь… не зря же она и в лице переменилась, когда он его упомянул. И, право слово, если не его, то хоть этого Алексея Игнатьевича взяла бы для защиты…

От дальнейших терзаний, к счастью, отвлек разговор меж Сапожниковым и отцом Михаилом, сделавшийся, внезапно интересным. Заговорили о Тарнавских.

– Все спросить у вас хочу, Сергей, как Ольга Ивановна поживает? – поинтересовался, отпивая чай, батюшка. – Как Тарнавские? Все ли домашние в здравии?

– Все в здравии. Передам непременно, что вы спрашивали! – живо ответил Сапожников. Вопреки же сказанному – вздохнул неимоверно тяжко и с заминкой договорил: – за Оленьку лишь переживаю. Сестра ее… не по нраву ей ни я, ни наша свадьба. Она того и не скрывает. Мол, и сословия не то, и работаю чересчур много.

– Это Татьяна вам так сказала? – удивился батюшка.

Кирилл Андреевич даже отложил письма, что все еще держал в руках, и поглядел на них заинтересованно.

– Не мне, конечно же: то Оля пересказала. Говорит, Татьяна Ивановна даже сына какого-то купца все подсаживает к ней за ужинами. Свести пытается, что ли. А Оленька ее слушает, верит всем сердцем. В шутку, конечно, но попеняла мне, что ежели я о ней не забываю, то другие ухажеры мигом найдутся…

На Сапожникове лица не было, когда он сказал последнее. Признаться, тогда Кирилл Андреевич даже пожалел товарища: неведомую эту Оленьку, он, похоже, в самом деле любил.

– Да вы в голову не берите, Сергей, это Ольга Ивановна не со зла – про ухажеров, – степенно отозвался отец Михаил, покуда Воробьев усиленно думал, что бы сказать, да как поддержать.

Что Сапожников чувствует – он понимал прекрасно. Однако находить нужные слова сроду не умел…

– Девица молодая, внимания вашего хочет да заботы, – продолжал батюшка. – Видно, переживает шибко, что работой вашей вы увлечетесь – а ее забудете. Однако ж, раз Ольга Ивановна сама вам о злых словах сестры рассказывает – она с вами честна. А в браке ведь это самое главное и есть. Вы и сами от невесты не скрывайте ничего. Что на душе есть, то и говорите. Лишь тем и удержите.

– Сергей Федорович, а вы хорошо ли знаете Татьяну Тарнавскую? – вдруг спросил Воробьев.

Нужные слова в нужную минуту – и правда не его конек…

Зато Сапожников тотчас отвлекся от горестных мыслей.

– Достаточно хорошо… – пожал он плечами. – Дурного о ней сказать не могу: Татьяна Ивановна и впрямь молодец, дядюшке очень помогает с делами, я слышал.

– Вы ее защищаете, даже зная, что Тарнавская настраивает невесту против вас? – с подозрением уточнил Кирилл Андреевич.

– Ну а что ей еще остается? Я и впрямь не лучший жених для такой невесты. И Татьяну понимаю отчасти: Оленька заслуживает всего самого лучшего! Право, для меня вовсе чудом стало, когда ее сестра дала согласие на женитьбу, а не ставила ряд невыполнимых условий…

– Я, признаюсь, утром немного с вашей квартирной хозяйкой разговаривал, – вспомнил вдруг Кирилл Андреевич, – да спросил о Тарнавской. После вашего письма… уж простите, не мог удержаться. Так вот, хозяйка ваша обронила странную фразу, посмеялась: про какую это я Татьяну говорю? Мол, настоящая-то утонула много лет назад. Это она о чем, Сергей Федорович?

Спросив, Воробьев бросил взгляд на священника: не хотелось сей разговор вести при нем. Но, быть может, и батюшка что скажет. Мало ли, кто приходил к нему исповедываться.

А реакция обоих была любопытной. Сапожников нахмурился и посуровел разом. А батюшка хмыкнул и стал громко прихлебывать чай. Что в истории с утоплением его развеселило, интересно?

– Язык без костей у моей хозяйки… – проворчал Сапожников. – Вы ее не слушайте, бабам посплетничать лишь бы.

– И все же – что-то ведь она имела в виду? – дотошно выпытывал Воробьев.

– Да говорите уж как есть, Сергей Федорович! – снова хмыкнул отец Михаил. – Что в народе нашем слухи ходят, будто дочь купца Громова утонула пятнадцать лет назад. А та, что через два года объявилась да нынче ее именем называется – самозванка!

– Это правда?!

– А сами как думаете? – глянув с прищуром, отозвался батюшка. – Была б самозванка, приняли бы ее в родном доме? Мать, сестра, дядька? Все признали, кто Татьяну с малых лет помнил!

– Дыма без огня не бывает… – с сомнением ответил Кирилл Андреевич. – И, потом, сами говорите, что она лишь через два года объявилась. А где же те два года была?

Сапожников покачал головой осуждающе: разговор ему не нравился, и сплетням (сплетням ли?) он не верил. Батюшка же, избегая отчего-то глядеть на Воробьева, степенно да размеренно поделился мыслями:

– Все дело в том, дорогой Кирилл Андреевич, что в мире поднебесном все ж таки есть место чуду. Приходилось ли вам слышать легенду о птице-феникс? Вечно прекрасной птице, у которой крылья – золото, а тело – алое, как алы спелые гранаты и мак в полях6[6]. Достигнув вершины своего великолепия, птица Феникс улетает в пустыню, на верхушку самой высокой пальмы, чтобы свить гнездо, коему надлежит стать погребальным ее костром. Но расставшись с жизнью – без страха и полная веры – птица вскоре воскресает из пепла. И возродившись, становится еще краше, чем была. Или такой же. Но уж точно ничуть не хуже прежней, уверяю вас.

Легенду, приписываемую мыслителю Лактанцию, Кирилл Андреевич, конечно, знал, как всякий образованный человек – но отметил, что акценты в ней отец Михаил расставил весьма фривольно…

Батюшка же, договорив, обернулся к Воробьеву. Уже не веселился отнюдь. Поглядел сурово, тяжело – такой взгляд был у него сегодня в храме, когда застал их с Сашенькой. Будто бы осуждал. Или предупреждал.

– Я, Кирилл Андреевич, признаюсь, – сказал он тихо, но вкрадчиво, – что Татьяну Ивановну и поболе доктора Сапожникова знаю. Росли мы с нею вместе. Я ведь тоже из купеческой семьи. В Зубцове родился, отсюда в семинарию московскую учиться уезжал. В то лето… перед тем, как Татьяна исчезла – как раз дома был, на каникулах. Ну а после… ни разу до сих пор не имел повода усомниться, что вернувшая в отчий дом Татьяна – и есть законная дочь купца Ивана Громова и венчаной его жены Софии.

Такого Воробьев, право, не ожидал – что священник окажется другом детства той самой Татьяны Тарнавской. Даже не нашелся сперва, что ответить: смотрел на него молча и глуповато. Потом рывком отвернулся, снял очки и принялся зачем-то протирать, мучительно думая.

Уроки Закона Божия Кирилл Андреевич хоть и не любил – но знал крепко, без того хороших баллов в гимназии было не получить. И в христианском сознании, насколько помнил он, ложь – это грех. Даже если во благо.

А впрочем, поводов сомневаться, что Татьяна Тарнавская самая что ни на есть настоящая, он и не имел. Право, не верить же сплетням из народа? В народе чего только не придумают.

Хоть дыма без огня и впрямь не бывает…

– Ничуть не сомневаюсь, отец Михаил, в ваших словах, – заверил Воробьев, водрузив очки на место, – и даже если б сомневался – не вижу причин вам говорить неправду… И все же: где, в таком случае, Татьяна Ивановна пропадала два года? Пятнадцать лет назад она, должно быть, девицей была, если не ребенком малым! Как она умудрилась не пропасть – одна, без имени да без родни?

Воробьев недоумевал совершенно искренне.

– А то – не нашего с вами ума дела, – вполне серьезно ответил ему батюшка. – У Создателя на все имеется свой план да умысел – и на Татьяну, и на меня, и на вас, милейший сударь. Не противьтесь умыслу Божию. Ибо не утратив жизнь, не сохранишь ее и не воскреснешь, если не умрешь.7[7]