Глава 18. Жестянка номер тридцать восемь

Июль давно уже перешагнул за середину свою, и, хотя дни все еще стояли знойные, по утрам и вечерам особенно чувствовалось, что лето вот-вот подойдет к концу. Кирилл Андреевич явился на стоянку извозчиков чуть свет и порядком озяб, покуда дожидался того самого, подходящего под описание батюшки и неведомого лакея Афанасия… Думал, пританцовывая от холода и поднимая отвороты летнего сюртука, что лакей тот, может, и вовсе все выдумал. И что отец Михаил мог услышанное переврать – ненароком или с умыслом.

Это ж надо: на допросе, пусть и неофициальном, так запросто отвечать, что на все, мол, воля Божья, а следствие вести – не вашего ума забота! Кирилл Андреевич негодовал! И даже теперь прикидывал, не мог ли и священник быть замешан в этом темном деле? Еще и с Татьяной Тарнавской, выходит, что был знаком в юности – дружили семьями, видите ли. А теперь отчего раздружились? Что случилось такого меж ними, интересно, что отныне батюшка о Тарнавских только через третьих лиц новости узнает?

Кирилл Андреевич уже до чего только не додумался – когда увидел вдруг закрытый двухместный экипаж, весьма похожий на тот, что описывал отец Михаил… И новенькая жестянка с номером «38» на облучке.

Поспешил перехватить извозчика, еще не выдумав даже, как поведет разговор. А подумать стоило. Потому как на его делано-дружеское сетование, что, мол, в летнюю жару закрытые экипажи никто и брать, наверное, не станет – извозчик даже взглядом его не удостоил, а молвил, деловито и сурово:

– Не было бы спросу, так не стоял бы. Али вы, барин, прокатиться хотите?

Мужик был дородным, неторопливым, себе на уме. Одетым в синий кафтан и низкий цилиндр – по летнему образцу. Он обходил свою лошадь, обстоятельно поправляя сбрую, и как будто совсем не видел в Кирилле Андреевиче будущего клиента.

Тем более что Воробьев тотчас отмахнулся от предложения:

– Нет-нет, мне до поездок, – вскинул голову, чтобы выглядеть посолидней, и заявил: – я из полиции… И хотел бы вам, милейший, задать ряд вопросов.

– Из полиции? – извозчик все-таки смерил его взглядом, весьма оценивающим. – Не похожи вы что-то на фараона-то, барин. Врете, поди?

Воробьев действительно врал, за что тотчас устыдился.

А впрочем, даже в то недолгое время, что он и правда служил в столичной полиции, фраза эта выходила у него донельзя неловко, будто бы он сам себе не верил… И, признаться, отчасти завидовал Кошкину, в котором, будь он хоть в штатском, хоть в офицерском, хоть во фраке в ложе театра – служебный его чин угадывали обычно по одному лишь взгляду.

И уж Кошкину дерзить подобные этому извозчику обыватели никогда бы не отважились.

Кириллу же Андреевичу всегда приходилось изворачиваться да раскошеливаться, чтобы на его вопросы все-таки изволили отвечать.

– Я и впрямь не совсем из полиции… – неловко признался он. Кашлянул, нахмурился и постарался говорить, как мог суровей: – но на мои вопросы я вас все-таки прошу ответить! Дело величайшей важности! Вы на той недели возили в этом самом экипаже некоего господина. В усадьбу графа Шувалова, в Златолесье. Помните его?

– В Златолесье, говорите? Помнить-то, может, помню… но вы уже прощевайте, барин, некогда мне лясы точить. Да и вы не стойте туточки: народ весь мне распугали.

Раскошеливаться все же придется… Не то и впрямь наймет кто другой извозчика, и ищи ветра в поле. Что крытый экипаж в столь ранний час совершенно никого не интересует, кроме самого Воробьева, Кирилл Андреевич как-то не подумал…

– Хорошо! – он зло полез в карман. – До конца улицы, вон, до речки – сколько с меня?

– Это до городища-то? Да тут всего ничего, и шагом дойдете.

– Не хочу шагом! – вспылил Воробьев. – Отвезите туда и обратно!

– Да помилуйте, барин: я дольше лошаденку свою запрягал, чем до городища вас везти придется. Я на те деньги и пригоршню сена ей, бедной, не куплю! Нет уж, самое близкое куда повезу – это на тот берег, в Заречье. На гору нашу Полустову посмотрите. Вы-то человек, сразу видно, приезжий.

Гору Полустову и отсюда было видно прекрасно, а на тот берег Кириллу Андреевичу переправляться совершенно точно не хотелось. Оттуда и назад-то дорогу не найдешь.

– Вот что, милейший, – теперь уж заискивая, обратился Кирилл Андреевич, – давай я тебе заплачу – будто бы на тот берег едем! А на самом деле ты меня тут покатай… недалеко. До городища и обратно. Сговорились?

– На тот берег-то на пароме перебираться придется… – рядился мужик, будто бы и теперь сомневаясь, – за простой на пароме тоже платить придется.

– Заплачу! – заверил Воробьев сквозь зубы. – И за паром, и за гору, и за сено!

– Ну что с вами поделаешь… Забирайтесь тогда, барин! – тяжко вздохнул извозчик. – А то зря на Полустову-то гору не хотите – оттудова виды… Красота!

– Поехали уже!.. – проворчал Воробьев, устраиваясь, однако, не в экипаже, а на облучке, подле хитрого мужика.

Хотел бы он сказать, что в Зубцове извозчики донельзя ушлые – но, увы, подобные истории приключались с Кириллом Андреевичем и в столице с удручающей регулярностью…

* * *

Стоянка извозчиков располагалась все на той же Торговой площади, которая была, очевидно, сосредоточением культурной жизни Зубцова. Отсюда и тронулись – вниз, к реке, по дороге сперва хорошей и мощеной камнем, но вскоре сделавшейся грунтовой и донельзя пыльной.

Нет, на тот берег, названный Заречьем и явно лишенным всяких благ цивилизации, Воробьеву определенно не хотелось перебираться, да еще и на пароме…

– Теперь-то можем поговорить? – откашливаясь от пыли, вновь сделал попытку Кирилл Андреевич. – Прошлая неделя, Златолесье – припоминаете?

– А как же – помню! Занятная тогда выдалась поездка, барин! – охотно, и теперь даже весело отозвался извозчик.

– Кто нанимал тебя описать сможешь? Волос какого цвета, глаза, рост, во что одет?

– Росту среднего, борода у него черная была – это запомнил. А одет… да по-городскому, франтовато даже одет. Серого цвету сюртучок и башмаки лаковые. Да вот навроде ваших.

Воробьев хмыкнул и посмотрел на собственные ноги. Кому как не ему знать, что лаковые башмаки да в такой пылище долго не прослужат, а потеряют вскорости всякий вид. Он сам-то их по-глупости надел, оттого что приезжий и дорог местных не знал. Так, может, и господин тот приезжий?

Но, в любом случае, едва ли он был купеческого сословия. Как успел заметить Кирилл Андреевич, здешние лавочники одевались куда практичнее, и за модой не особенно гнались.

– А денежки у него водятся, сразу видно! – лишь подтвердил его догадки извозчик. – Сразу объяснился куда нужно, и копеек не считал – сколько назвал я, столько и заплатил, не рядясь. А потом еще и сверху… опосля, как я порученьеце выполнил. За молчание, значит.

Мужик снова глянул с хитрецою, да так, что у Воробьева натуральным образом заныл карман, будто бы живой. Но взвешивал недолго: на кону была жизнь Кошкина, ни много ни мало. Злодея следовало отыскать, покуда больших бед не натворил.

– Сколько дал? – спросил без обиняков. – Я больше него заплачу. Только расскажи ради бога все, что знаешь. И про порученье – в особенности!

– Да пустячное порученье-то, по правде говоря! – рассмеялся на то мужик. – Доехали мы, значица, до Златолесья, остановились в сторонке – во двор к ним не заезжали. Тут господин сей из экипажа-то меня подзывает. Сам вроде как тож вышел, а дверку за собой прикрыл. И опасается будто бы, что дворовые узнают. Письмецо мне сует. Отнеси мол, в дом, да передай… – извозчик прищурился, вспоминая имя, – Кошкину, что ли?.. Он и по-батюшке его как-то называл, да я запамятовал. Ей-богу запамятовал, барин, денег не надо больше! И так довольно дали! Я ж не разбойник с большой дороги, не пьяница. Детишек надо кормить, лошаденку вот… да и колесо у экипажа-то поскрипывает, слышите? А уж коли полиция интересуется, тем паче дело сурьезное… есть у меня понимание! Все как есть рассказал – вот вам крест, барин!

Мужик стал разворачивать экипаж, потому как доехали как раз до конца улицы – а Кирилл Андреевич смотрел на него недоверчиво. Вполне справедливо рассудив, что сказано еще не все.

– Кому письмецо предназначалось, я и без тебя знаю, – произнес он, сопоставив рассказ с тем, что уже слышал от Сашеньки. – Ты про чернобородого господина лучше объясни. Зачем он дверцу за собой прикрыл, когда вышел? В экипаже… еще кто-то был?

Сказал – и сам не ожидал, насколько прав окажется.

– То-то и оно, что не один! – охотно подтвердил извозчик. – Дамочка с ним была, барынька. В годах, видать, потому как волос темный, но с проседью. Однако ж фигурка ладная вся из себя, и идет легко. Да я ее разок всего видел, и лица не опишу, потому как под сеткой пряталась. Оба они скрытничали, если уж прямо. Говорили тихо-тихо меж собой, но я-таки кой-чего услыхал!

Снова замолчал надолго, останавливая лошадь на перекрестке – о Воробьеве будто и забыл.

– Ну?! – поторопил Кирилл Андреевич, – что услыхал-то, не томи!

– Да ничего такого. Он ее по имени разок назвал – а она как зашипит в ответ. Тихо, мол!

– Что за имя?..

– Тата. Так он ее назвал.

Тата… неужто сокращение от «Татьяны»? А ведь так, кажется, и Сашенька подругу свою пару раз за глаза назвала, покуда они беседовали в церкви. Может, потому и пряталась эта Тата под «сетку», что семья их в городе знаменита, а ее саму каждая собака знает?

Кирилл Андреевич хмурился и мучительно размышлял, стоит ли выдавать себя… но все же решился задать прямой вопрос:

– Скажи-ка, любезный, Тата – это Татьяна, стало быть? Не Татьяна ли Тарнавская? Неужто ты ее в Златолесье возил?

Снова заныл карман, готовый к новым тратам – но Воробьев был готов платить уж любые деньги. Однако извозчик даже от дороги отвлекся и глянул с самым что ни на есть искренним изумлением:

– Купчиха которая, что ли? Да не-ет! Вот уж точно не она у меня в экипаже сидела, барин! Татьяна-то Ивановна рыжая, как все Громовы – а эта чернявая была. И повадки у ней другие. Эта тихая вся, испуганная, как моль в углу.

Моль… однако ж эта моль все-таки опасалась, что извозчик ее узнает. И даже, что дворовые крестьяне графа Шувалова – узнают. Темное дело.

– Хорошо, ну а вышли они после поездки где? И куда направились? Видел?

– Вышли там же, где и сели – на площади на Торговой. А в стороны пошли в разные. Господин-то чернобородый вдоль проспекта и пошел себе с тросточкой, а барынька его – по тротуару и в лавку аптекарскую.

– Аптекарскую… – рассеянно повторил Воробьев.

Извозчик неопределенно кивнул на длинный ряд лавок вдоль Торговой площади, уже видимой с дороги – и над одной из них Кирилл Андреевич действительно разглядел скромную вывеску аптеки.

То была не аптека Леманна. Но, думается, и там запросто можно разжиться цианистым калием…

– Благодарю… – столь же рассеянно пробормотал Кирилл Андреевич, когда извозчик остановил. – И впрямь благодарю – помог ты мне!

Воробьев спрыгнул наземь, думая, что теперь, наверное, следует пойти в ту аптеку и, как и Леманна, расспросить хозяина. И уж не ожидал, что извозчик окликнет его снова – сам:

– Да погодите вы, барин! Не все я сказал… Пробыла-то она в аптеке недолго. У меня ведь, по правде говоря, седоков долго еще опосля не было – так и стоял, на жаре маялся. Вот и увидел, как она выходит. С пузырьком каким-то в руках. Махоньким. К груди его прижала, голову – в плечи, и идет, чуть ли не бежит. Оглядывается. Чай, недоброе задумала… я, барин, еще тогда подумал, что полиция-то наверняка явится и с меня спросит.

* * *

Тата… Неужто в деле замешана еще одна Татьяна? Не рыжая, а седоватая. Испуганная, как моль. Может, это была мать Тарнавской или тетка? Старшая родственница? Нередким ведь было, что имена даются в честь кого-то из родни.

Или же Тата – сокращение от другого некоего имени?

Тогда это лишь совпадение. Но совпадение до того странное, что поверить в него было сложно…

А ушла эта Тата, по словам извозчика, вслед за чернобородым господином, вверх по проспекту. Мимо храма, который, как выяснил уже Кирилл Андреевич, назывался Собором Успения Пресвятой Богородицы. В этом Соборе они разговаривали с Сашенькой… и здесь же, у ворот, Воробьев встретил ту странноватую даму – тоже испуганную.

Темноволосую, седоватую и под вуалью…

Уже не зная, что и думать, Кирилл Андреевич, как завороженный, направился именно к собору, а не в аптеку.