Глава 19. Бывшие

Ближайшая к Зубцову станция железной дороги находилась во Ржеве, почти что в часе езды. Именно сюда прибыли когда-то Саша с Анною Николаевной и племянником, и сюда же Саша привезла их сегодня чуть свет. Посадила на поезд, перекрестила на дорогу, крепко расцеловала малыша Александра – а сама осталась.

И чуть ли не всю дорогу назад мучилась вопросом – не напрасно ли она это сделала?

До Ржева ехать ближе, чем до монастыря, да по хорошей известной дороге – и то она не осмелилась отвезти их в одиночку. Татьяна уговорила взять экипаж с кучером, да и сама присоединилась для проводов. Теперь сидела подле Саши и изо всех сил пыталась развлечь ее разговором. А Саша только и думала о том, что брать двуколку и ехать невесть куда, одной, в неизвестный монастырь – истинное сумасшествие… Она, верно, заблудится да так и сгинет в лесу. Не говоря уж о том, что будет, если тот человек, что стрелял в Степана Егоровича, и ее выследит…

Истинное сумасшествие.

А главное – неужто она надеется, что Степан Егорович, узнав о «подвиге» ее ради него, вдруг переменится в чувствах и ответит ей взаимностью?

Должно быть, и правда надеется…

Ехали по пыльной загородной дороге в коляске с поднятым верхом. До начала дневного зноя было еще несколько часов свежей утренней прохлады, и Сашу, порой, даже пробирал озноб.

– Ох, Сашенька… – вздохнула рядом Татьяна с печальной улыбкой и поправила теплый плед на ее коленях, – я-то думала, отвлекусь от своих мыслей в поездке – а вы и сами, вижу, не веселы да чем-то мучаетесь.

– Простите, Тата, из меня и правда нынче плохой собеседник. Очень беспокоюсь… о тетушке и племяннике. Сердце не на месте.

– Они прекрасно доберутся: я сон видела! – живо отозвалась Татьяна и пожала ее руку. – А хотите я вам погадаю? О судьбе вашей расскажу?

– Не нужно, я не верю в гадания.

Саша вытянула руку, но тепло улыбнулась: она была благодарна за желание поддержать хотя бы так. Но в гадания Саша действительно не верила. Более того, считала их ересью и занятием богопротивным. А уж тем более, после всего что они с Алексеем нашли в «слуховой» комнате.

– И напрасно не верите, – пожала плечами Татьяна, – вера в лучшее иногда спасает как ничто. А дурного я бы вам ни за что не нагадала! Рада, что вы остались, Саша. Ей-богу, я привязалась к вам, как подруге. И Игнатка будет рад, что вы задержитесь на его именины, он о вас спрашивал. Большого званого вечера, как на Оленькин праздник, собирать не будем – придут лишь родные… и некоторые друзья. Все, кого любит Игнатка. Алеша тоже обещался непременно быть.

– Разумеется, он будет… ведь Алексей Игнатьевич дядей Игнатке приходится… – Саша смутилась, потому как Тата явно намекала на особенный интерес ее к Алексею. И вдруг сочла нужным проговорить свои сомнения вслух: – поймите верно, Тата, и вы, и все Громовы так хорошо нас с тетушкой приняли! Я благодарна вам безмерно! Но не могу давать лишних надежд ни Алексею, ни его батюшке…

А Татьяна вдруг рассмеялась – и снова пожала ее руку:

– Если мы угодили вам приемом – то, конечно же, рады безмерно, Сашенька! Но это вовсе не значит, что теперь вы обязаны с нами породниться. Что за предрассудки? Вы нравитесь Алексею, хоть с наследством вашим, хоть без – думаю, вы и сами это видите. Однако, если он не по сердцу вам, то, уж поверьте, он это переживет. Алеша взрослый мальчик. Да и не придется ему долго тосковать: дядя уж невесту ему присмотрел: молоденькую миленькую девицу, дочку тверской купчихи-вдовы. Утешится Алексей. Мужчины быстро утешаются и с разбитым сердцем не маются всю жизнь. Это нам, женщинам, в выборе своем приходится быть невероятно осмотрительными, потому как одно неловкое слово, неосторожный взгляд – не говоря уж о большем – может перечеркнуть всю жизнь и все планы. Уж я-то знаю: наворотила в юности ошибок, за которые и теперь платить приходится… Добрый вам совет, Сашенька, от старшей подруги: трижды подумайте, прежде чем решиться на отчаянный шаг. Ну а если сердце молчит, то и впрямь не торопитесь с браком. Вы сама себе хозяйка – уж вас-то никто не принудит.

Саша выслушала внимательно. Что уж говорить, Татьяна Ивановна и впрямь казалась дамой в сердечных делах сведущей.

Но Саша сочла нужным оговориться:

– Нет, мне хотелось бы замуж… Всегда хотелось, с самого детства я воображала, что однажды у меня будет любящий верный муж, и что я стану матерью. Потом я перестала мечтать. А теперь… верно, если все так, как вы говорите, то лучше Алеши мне никого и не найти. Разумом я это понимаю…

– Но сердце молчит, – невесело закончила за нее Татьяна.

– К нему – молчит, – чуть слышно подтвердила Саша.

И припомнила, что даже поцеловать Алешу не смогла. Хотя они так славно поговорили прежде, так мило прошлись по набережной и так хорошо понимали друг друга. И с банком он бы ох как помог ей… Другого такого жениха и правда не сыскать.

Быть может, обстановка просто не располагала к поцелуям – в этом все дело?

Однако раз уж беседа меж ними завязалась столь глубоко личная да откровенная, Саша кашлянула, собралась с силами и решилась все-таки спросить то, о чем спросить давно уже хотела.

– Тата, я намедни случайно совершенно оказалась в Успенском соборе… там так красиво – мне очень понравилось! И я даже познакомилась с его настоятелем, батюшкой Михаилом. А позже поняла, что он ведь и есть ваш несостоявшийся жених. Верно? Должно быть, оттого, вы с семьей и посещаете теперь иной храм, а не этот. Ох, простите, Тата, если я говорю, о чем не следует…

– Ничего страшного.

Татьяна улыбнулась ей, но как-то вымученно и – о невероятное – тоже будто бы была смущена.

– Да, вы все верно поняли, – согласилась Тата. – И не посещаем мы Успенский храм именно по этой причине. Не за чем бередить старые раны.

– Вы тоже не любили того, кого вам навязывали… – чуть слышно произнесла Саша. И совсем уж шепотом, жадно глядя на ее профиль, ибо глаза Татьяна прятала, спросила главное: – Тата, вы ведь поэтому и сбежали тогда из дому? Пятнадцать лет назад?

Татьяна кивнула. Не сразу, но после долгой, тяжко ей давшейся заминки.

– Не только я его не любила, но и он меня, – призналась она. – Однако мы были соседями, родители наши вели общие торговые дела… Словом, брак был сговорен еще в детстве, и спорить не имело смысла. Верно, сама бы я никогда не решилась… это он меня подтолкнул.

– Отец Михаил знал о побеге? – в ужасе переспросила Саша.

– Ради бога никому не говори, Саша!.. – горячим шепотом отозвалась Тата и даже перешла на дружеское «ты». – Отец Михаил хороший человек. Я не люблю его и никогда не любила, но он был мне другом. Уж лучше пусть меня одну считают аферисткой, и мошенницей, и бог знает кем, чем я и его запачкаю после всего, что он сделал…

Вопрос, что именно сделал отец Михаил, и какова его роль – так и повис в воздухе. Саша лишь уловила безотчетный жест Татьяны: она коснулась пальцами нательного своего крестика.

Саша подумала тогда, уж не помог ли батюшка несостоявшейся своей невесте, спрятав ее, скажем, в монастыре на два года?..

Да не в том ли самом, куда Татьяна так настойчиво подталкивала Кошкина?

Правда моральность сей «помощи» не укладывался у Саши в голове. Неужто так неприятна была будущему батюшке мысль о женитьбе на Татьяне, что он и на преступление пошел? Фактически похитил ее у родителей? С самой Татьяны спросу меньше: ей тогда лет пятнадцать было, дитя. Отец же Михаил как будто на несколько лет постарше. Видно, и правда, к побегу он ее именно что подтолкнул…

А после, подняв глаза и наткнувшись на взгляд Татьяны, с которым она смотрела на нее – внимательно, затаенно, будто бы еще что-то сказать хотела, да не решалась – Саша и того больше уверилась, что права.

На разговоры, однако, времени уже не было: кучер заводил лошадей во двор дома Тарнавских. Приехали. Да и Татьяна с дружеского «ты» вернулась на уважительное прохладное «вы». Может, и жалела теперь о некоторых своих признаниях. И больше вряд ли расскажет.

А значит, за ответами все-таки придется ехать в монастырь.

* * *

О желании своем снова взять двуколку Саша предупредила еще до Ржева – и Татьяна, конечно, позволила, как всегда. Двуколка и была готова загодя. Саша, не успев толком отдохнуть с дороги, уже через четверть часа сама взяла в руки вожжи – а Татьяна вышла ее проводить.

И будто до сих пор боролась – сказать или нет?

А Саша не знала, как ее подтолкнуть. Словом, говорили о вещах маловажных – а потом Татьяна стала объяснять зачем-то, как выехать на дорогу до Златолесья.

– Я вовсе не в Златолесье намеревалась ехать… – поспешила оговориться Саша, ужасно смутившись. Да и помнила о предостережении Кирилла Андреевича. – Вы все не так поняли, Тата. Я переживаю, конечно, о происшествии с господином Кошкиным, но мы вовсе не так дружны, чтобы я осмелилась его навестить…

– Вот так? – всерьез изумилась Татьяна. – Простите, я и в самом деле полагала, что вы едете навестить Степана Егоровича.

– Нет, я всего лишь думала прогуляться в округе… Вдоль Волги, может быть.

Поверила ли ей Татьяна, догадалась ли, о намерении поехать к монастырю? – Саша так и не уловила. Тата будто бы все еще была в своих мыслях и только заметила мимоходом:

– Да, я тоже люблю прогулки и, быть может, присоединилась бы к вам, да обещала увидеться с подругой. Старая, давнишняя подруга, и, право, я даже не знаю, чего ждать от этой встречи… – произнесла она задумчиво. – Хотела попросить вас, Саша, не задерживаться слишком надолго и вернуться к ужину. Хочу вас познакомить. Точнее, вы уж знакомы, но… Словом, не задерживайтесь. И хорошей дороги!

С тем Саша и отбыла.

Но долго еще думала о том, что Татьяна сегодня сама не своя. Вроде и откровенна с нею, куда больше, чем следовало бы; и, в то же время, будто бы несла в себе тайну, неподъемную по тяжести своей. Отчего-то Саше даже оставлять ее сегодня было боязно.

Может, стоило позвать Татьяну с собою в монастырь?

А может, Саше было просто страшно ехать туда одной…

Желая ли потянуть время или в самом деле надеясь, что это поможет, она даже решилась, прежде чем выехать за пределы города, остановиться ненадолго у Успенского собора. Храм был очень уж красивым, и светлым, и находиться здесь было приятно. А еще здесь она разговаривала с Кириллом Андреевичем, прямо у этой колонны.

В этот раз Саша, однако, явилась в храм не для каких бы то ни было встреч.

Сперва она долго и горячо молилась у икон, просила за Степана Егоровича, и за благополучное разрешение непростого их дела. Поставила свечи, передала записки. И когда уже не осталось ни одной причины ей задерживаться – вздрогнула от звука неприлично громко захлопнувшейся двери.

Обернулась и тотчас увидела, что это был Кирилл Андреевич Воробьев.

Он и сам смутился от нескромного своего появления, потому как дверью, конечно, хлопнул не нарочно. Торопливо стянул с головы шляпу и неумело перекрестился. И тоже увидел Сашу.

* * *

О том, чтобы кто-нибудь пришел на помощь – сейчас, когда она вопреки здравому смыслу собралась в одиночку ехать бог знает в какой монастырь – Саша и молиться не смела. И тем не менее Кирилл Андреевич стоял здесь, перед ней и смотрел с мягким укором. И едва ли он вошел в храм ради молитв. Получается, что ее искал…

Отчего-то это тронуло Сашу особенно сильно, и она даже скрывать не собиралась, как рада его видеть.

– Я так и знал, что вы не воспользуетесь вашим билетом, не сядете в поезд и не уедете в Петербург! – запальчиво, гневно сверкая очками, выговаривал Кирилл Андреевич чуть позже, когда они покинули храм и направлялись к Сашиной двуколке. – Вы хотя бы понимаете, Александра Васильевна, как это безрассудно! Совершенно не умно! И готов спорить, остались вы, чтобы отправиться в тот монастырь, о котором мы говорили, ведь так?

– Так… – призналась Саша, почему-то совсем не веря его гневному тону.

А раз не верила – улыбнулась. И улыбкой этой окончательно сбила Кирилла Андреевича с его настроя читать нотации.

– Право, уж лучше б вы с этим Алексеем Игнатьевичем поехали, чем одной!.. – договорил он без всякого запала.

– Может быть и лучше. Но попасть в монастырь так или иначе непременно нужно: я чувствую, Кирилл Андреевич, что там все ответы найдутся! Я сегодня, только что говорила с Татой – и лишь больше в этом уверилась. Но поехать туда придется именно мне. Монастырь ведь женский, вас попросту не пустят.

– Я придумал бы что-нибудь! – отмахнулся Кирилл Андреевич. – Надеюсь, вы понимаете, что теперь одна вы туда точно не поедете?! С вашего позволения я вас сопровожу!

– Понимаю, – покорно кивнула Саша. – И ничуть не возражаю.

Мимоходом погладив шелковую гриву лошади, она передала Кириллу Андреевичу вожжи.

И уже по тому, как Воробьев на них взглянул – догадалась, что он, интеллигент и ученый муж, не только никогда в жизни своей не правил коляской, но и не сообразил даже, что она от него хочет.

Кирилл Андреевич, Саша знала, родился и вырос в городе, в столице, редко выбираясь куда-то за пределы ее. Разве что в детстве родители вывозили его на дачу да на природу, но и там, нужно думать, он все больше сидел взаперти над книжками, не имея даже шанса научиться обращаться с лошадьми.

Ставить его в неловкое положений Саше, разумеется, не хотелось.

– А впрочем, я попрактикуюсь в управлении двуколкой сама, если вы не возражаете… – быстро нашлась она. – Это экипаж Татьяны – лошадь невероятно послушная и умная. Поможете мне сесть?

Чуть замешкавшись, Кирилл Андреевич, конечно, помог: подал руку, дав ей опереться, а следом запрыгнул сам – устроился рядом на не очень-то широкой скамейке. Двуколка легкий транспорт, предназначенный вообще-то для одного седока, а оттого ютиться пришлось невероятно близко друг к другу. И Саша, и Кирилл Андреевич смутились бы, но сейчас думали каждый о своем.

Господин Воробьев уж точно долго еще не забывал о вожжах.

– Я не умею править экипажем, – признался он, в конце концов, делая вид, что вовсе не ущемлен, тем, что это обнаружилось. – Если уж начистоту, то я и зверюг этих не очень-то люблю. Кто знает, что у них на уме…

Кирилл Андреевич опасливо кивнул на добрейшую гнедую лошадь с большими темными, почти человеческими глазами.

– Зато, если вдруг у вашего экипажа колесо, к примеру, сломается, то с этим я вмиг управлюсь! – заявил он. – Я читал, как это делается. С детства, знаете ли, с механизмами в два счета управляюсь…

Хвастунишка.

Но Саша попыталась не улыбнуться, а вдумчиво серьезно кивнуть.

Невольно подумала, что, будь здесь Алексей Игнатьевич, он бы точно взял управление двуколкой на себя, не позволив ей запачкать рук. Собственный выезд у Громовых был, но Алеша помощью кучера никогда не пользовался, справлялся сам. Да и в седле он держался прекрасно. И лошадей не боялся, а любил.

Думается, Алеша и колесо сумел бы починить, коли бы пришлось. Хотя едва ли изучал эту науку по книжкам.

Что уж говорить об управлении банком… если Алексей уж после Сорбонны-то наверняка смог бы потягаться с Денисом, а то и полноценно ему противостоять, то Кирилл Андреевич – увы. Прочти он хоть сотню книжек о том, как это делается. Да, Воробьев прекрасно считал: складывал, умножал, вычитал в уме огромные числа. Сумел даже объяснить как-то Саше, что такое логарифм – да так, что на почти что поняла. Кирилл Андреевич не раз повторял, что, не будь в его жизни химии, то отдал бы свое сердце математике… Но управление банком это несколько другое. Но говоря уж о тонких подковерных игрищах, в которых непременно придется участвовать, чтобы отстоять свои интересы.

Нет, здесь господин Воробьев ей помощником никогда не станет…

Саша, отвлекшись от дороги, посмотрела на него невыразимо печально. Кирилл Андреевич о чем-то напряженно думал и хмурился. Профиль его был строг, но до того красив и благороден, что Саше до смерти захотелось ошибиться в своих предположениях.

Подумалось, что ей ведь никогда не приходилось сомневаться в его искренности. В то время как мотивы Алеши были и остаются весьма туманными.

К тому же Алеши здесь и сейчас с ней нет, и Саша понятия не имела, где он.

Зато Кирилл Андреевич всегда готов был прийти ей на помощь. Что полтора года назад, когда она была никому – кроме него – неинтересной приживалкой в доме брата-банкира; что теперь, когда она, полностью отчаявшись, молилась за здоровье человека, ради которого приехала сюда, ради которого собиралась рискнуть жизнью, и которому никогда не было до нее дела.

Словом, он был рядом именно в те моменты, когда был ей действительно нужен, по-настоящему.

* * *

Уловив ее взгляд на своем лице, Кирилл Андреевич будто очнулся – тотчас перестал хмуриться и невольно улыбнулся. А после той улыбки смутился, снова посерьезней, поправил очки и деловитым тоном спросил:

– Позвольте поинтересоваться, Саша, как все-таки вы намереваетесь попасть за ворота монастыря? Это ведь не музей, чтобы абы кто мог по территории разгуливать.

Саша кивнула, она уже думала об этом. Полагала, что в главный монастырский храм, на богослужение, ее скорее всего пропустят – да и Кириллу Андреевичу быть на службе наверняка позволят, что уж там. Только для расспросов о погибшей пятнадцать лет назад Фотинии нужно гораздо больше. Придется искать встречи с игуменией и просить ее благословения поговорить с монахинями, которые могут помнить те события.

– Я хотела внести пожертвование для монастыря, – поделилась Саша, – весьма крупную сумму: содержание, которое уже выделил брат-Денис, и я заложила в Зубцове несколько своих колец. Безделушки, купленные в Италии – ничего особенного, но деньги за них предложили хорошие. Монастыри всегда нуждаются в пожертвованиях. Смею надеяться, игумения примет меня, чтобы обсудить детали, и тогда я смогу озвучить просьбу. Денис говорит, деньги открывают любые двери.

– Что ж… думаю, ваш брат прав. Пожертвование действительно может помочь.

Настолько смиренно да вдумчиво он это произнес, что Саша вновь отвлеклась от дороги. Посмотрела на напряженный его профиль и отметила, что Кирилл Андреевич невероятно изменился с тех пор, как она видела его в мае. Мысль эта мелькнула у нее не без горечи: словно что-то очень дорогое ей было теперь безвозвратно сломанным.

Но вдруг Кирилл Андреевич вновь нахмурился и даже привстал в тревоге:

– Позвольте, Александра Васильевна, да мы ведь с дороги сбились! Зачем вы переезжаете реку? Сколько я ни спрашивал, местные советуют держаться по правую сторону от Волги – так скорее до монастыря добраться!

– Я тоже расспрашивала о дороге… – растерялась Саша. – Но подумала, что, раз монастырь на левом берегу, а не на правом, то и перебраться лучше сразу, чем после искать спуск да по лесу… Это дорога на Старицу, большой уездный город. Говорят, что женский монастырь на полпути находится, и везде есть указатели, куда свернуть. Ехать чуть дольше, чем вдоль реки, зато дорога лучше. Не беспокойтесь, Кирилл Андреевич.

То ли говорила Саша убедительно, то ли настроение сегодня у Воробьева было такое, но он вновь согласился с нею. Саша даже воодушевилась. Вот уж не думала, что сумеет его, все лучше всех знающего (хоть и по книгам) переспорить.

Саша осмелилась даже его поддеть:

– Вы сегодня необычайно добры, Кирилл Андреевич: во всем мне уступаете. И даже с моим братом впервые в жизни, кажется, согласились. Неужто? На то мое замечание о деньгах вы должны были сказать, что, мол, мой брат мастак говорить глупости с важным видом. И что далеко не все дороги открывают деньги: ни здоровья на них не купишь, ни дружбу, ни любовь. Еще в мае вы бы так и сказали!

– В мае вы разорвали нашу помолвку, и это на многое мне открыло глаза.

Саша притихла – на нее будто ушат холодной воды вылили. Столь жестоким Кирилл Андреевич тоже раньше не был.

– К примеру на то, – продолжал он сухо и бесстрастно, – что порой я и сам и говорю, и делаю, и думаю глупости. Нужно полагать, Алексей Игнатьевич о вашем брате так бы никогда не сказал.

– При чем же здесь Алексей Игнатьевич?.. – и того сильней растерялась Саша. – Вы даже не знаете его, а упоминаете уже который раз. Неужто вы… ревнуете?

– Вовсе нет! – вспыхнул тот и даже подскочил на месте. Скосив глаза на его профиль, Саша отметила, что и его щеки вспыхнули румянцем от столь нелепого предположения. – С чего бы мне ревновать? К тому же у меня давно имеется невесте, не думайте!

– Невеста? – теперь уж дернулась Саша.

Тот миг, что она жадно, вопросительно, в полном изумлении и неверии смотрела не него – совсем позабыв о дороге – длился как будто вечность. Не может этого быть! Он солгал, вероятно!

«Господи, хоть бы он солгал!» – молило ее сердце.

– Нет никакой невесты, – тотчас пошел на попятную Кирилл Андреевич. – Не знаю, зачем я так сказал. Простите.

Господин Воробьев хмурился и упрямо смотрел перед собой, избегая даже взглянуть на Сашу. Но она только теперь, пожалуй, и поняла, сколь сильные волнения он сдерживал все это время. Вероятно, Степан Егорович не для красного словца упомянул тогда, что она разбила ему сердце. Это ж надо, выдумать какую-то невесту…

– Неужто вы и правда ревнуете? До сих пор? – потухших голосом, ощущая себя невероятно скверно, спросила Саша.

– Может быть, и ревную, – сухо отозвался Кирилл Андреевич. – Я не всегда умел это показать, уж простите – потому-то, вероятно, вы и разорвали помолвку – но то, что я к вам испытывал… те чувства… Три месяца это слишком мало, чтобы от них избавиться, Александра Васильевна. Но я постараюсь, будьте уверены. Я здесь не за тем, чтобы докучать вам. Я здесь исключительно ради Кошкина.

– Вы никогда мне не докучали… Только зачем же вам выдумывать невесту, если у вас есть вполне настоящая супруга?

– Супруги у меня тоже нет. Больше – нет: Синод позволил нам развестись. Право, я уж потерял всякую надежду, но, когда в последний раз подал прошение – его, к полному моему удивлению, удовлетворили. Мне отдали Дарью, мою дочь, под полную опеку, и позволили вновь венчаться. На Раису, мою бывшую супругу, наложили епитимью сроком на четыре года, а после она тоже сможет вступить в брак. Словом, я теперь свободный человек, и имею право ревновать кого угодно.

Только теперь он и взглянул на Сашу искоса – но с затаенным вниманием, Саша почувствовала этот взгляд, но слава богу, отвечать ничего не пришлось: участок дороги был трудным, и она вела лошадь с большой осторожностью. И все силилась понять, что она сама по поводу развода Кирилла Андреевича думает.

А после вновь обругала себя и назвала эгоисткой. Нельзя давать ему ложных надежд. Это просто за пределами жестокости!

– Что же вы сразу мне не сказали?.. – только и пробормотала она, но быстро взяла себя в руки: – Но я рада за вас. Совершенно искренне рада.

– Не сказал, потому как уверен, вам это не интересно. Что же до Алексея Громова – сей господин мне не нравится по большей части оттого, что он родственник этой Татьяны – Таты. Она весьма опасная женщина, это очевидно. Я беспокоюсь за вас, вот и все.

– Когда я упомянула об Алексее Громове в беседе со Степаном Егоровичем, ему он тоже не понравился, и весьма резко, – отозвалась Саша. – Только Степан Егорович, кажется, все больше напирал, что Алексей – охотник за моими деньгами, а не сообщник Татьяны. Да и Татьяна… я, право, не уверена, что она сама не жертва.

– По поводу этой вашей Татьяны – вы невероятно наивны! – упрекнул Кирилл Андреевич. – А что до Громова… я, может, и не такой знаток законов, как Степан Егорович, но, при всем моем недоверии к Громову – разве наследство, переданное вам по завещанию матушкой, не принадлежит в любом случае вам, а не вашему мужу?

Саша даже улыбнулась: право, это как раз Кирилл Андреевич наивен, словно дитя.

– По закону, может, и принадлежит, но я, увы, совсем ничего не смыслю в банковском деле. Всегда, во все времена этим занимались исключительно мужчины, и это правильно… Для всех очевидно, Кирилл Андреевич, и для меня тоже, что распоряжаться и банком, и деньгами, и имуществом так или иначе будет именно что мой муж. – Она коротко глянула на Воробьева и не без значения добавила: – если, разумеется, таковой вовсе появится когда-то. Потому как, хоть ухажеров у меня теперь достаточно – не буду скрывать – но предложений о браке мне так и не поступало, кроме как от вас…

– Поступят, не переживайте, – участливо отозвался Воробьев, намеков совершенно не понимая.

– Вы так думаете?

– Да, я уверен, – Кирилл Андреевич нахмурился и, не глядя на нее, логически объяснил свои предположения: – ваши новые прически и платья делают вас куда притягательней для взгляда усредненной мужской человеческой особи, чем в бытность моего к вам предложения о браке.

– Это радует… – пробормотала Саша, но как-то совсем безрадостно. – С нарядами мне помогает тетушка – у нее прекрасный вкус.

– Ну а возвращаясь к вашему наследству: не знаю уж, что там очевидно для всех, но владелица всех этих банков именно что вы, Александра Васильевна, а не ваш муж или родственники. И уж точно вам не нужно дожидаться брака для того лишь, чтобы начать распоряжаться делами по своему усмотрению. В конце концов, профессия кучера тоже всегда была неженским делом… тем не менее, так хорошо, как вы, да по такой ухабистой непростой дороге, меня никто еще никогда не возил.

Второй комплимент Кирилла Андреевича – который он сам едва ли считал комплиментом – отозвался в сердце Саши куда теплее. Она пусть и печально, но улыбнулась. А впрочем, только уверилась, что господин Воробьев все же невероятно наивен.

Однако Саше были приятны его слова.

* * *

Дорога, надо сказать, и правда была непростой. Пока ехали по главному тракту, на Старицу, лошадь бежала весело и скоро по широкой грунтовой насыпи, а замедлять ход если и приходилось, то разве для того лишь, чтобы пропустить очередной стадо с погонщиком.

То и дело проезжали мимо красивейших льняных полей – синих и бескрайних, волнующихся на ветру, словно море. Встречались большие и малые деревеньки, и беззаботная детвора носилась за околицей. День был в самом разгаре, солнце припекало так, что никакая шляпка не спасала бы от неминуемого июльского загара – и под этим палящим солнцем работали крестьяне, не разгибая спин, весь день до самого заката.

Когда же показался знак о свороте к женскому монастырю, и с дороги пришлось сойти, путь сделался похуже. Уже шумела вдалеке Волга, но повсюду, куда хватало взора, были то леса, то пролески, с травою столь густой и высокой, что колею в ней можно было разглядеть едва-едва. Где-то и вовсе Саша погоняла лошадь, полагаясь лишь на свое чутье на провидение Господне.

Было уже почти два часа по полудню, когда над зеленой шапкой леса, словно из ниоткуда, вдруг показались черные маковки церкви: именно черным по обыкновению венчались храмы, принадлежащие монастырям, знала Саша.

Тот самый монастырь – она не сомневалась. Добрались все-таки! Еще через четверть часа, объехав белокаменные стены по периметру всей территории, Саша, наконец, углядела и ворота.