Глава 20. Фотиния

Поначалу все складывалось как нельзя лучше. Матушка Калерия, игумения и настоятельница монастыря, оказалась женщиной моложавой, разговорчивой и, пожалуй, даже излишне любопытной. Гостью из самого Петербурга она охотно приняла в собственных комнатах: извинялась, что день постный, а потому ни рыбы, ни молочного сегодня не готовили. Угощала чаем с клюквой и яблочной пастилой да все расспрашивала о новостях из столицы. А впрочем, быстро выяснилось, что столичные новости матушка знает куда лучше Саши – то было даже удивительно.

– Затворницами не живем, – лукаво улыбнулась матушка, – паломницы к нам из Петербурга да Москвы нередко приезжают, гостят подолгу – всякое рассказывают. У нас и комнаты для житья имеются. Матушка Серафима, – обратилась она к помощнице, что чаевничала с ними, – уж вы покажите после Александре Васильевне, что у нас да как.

Саша охотно согласилась на экскурсию по обширной их территории. Кирилл Андреевич дожидался снаружи, за воротами, и, надо сказать, Саша немало за него переживала – а потому совершенно не планировала оставаться в монастыре ни на ночь, ни тем более дольше. Но надеялась во время прогулки расспросить о Фотинии, погибшей пятнадцать лет назад.

Чего совсем не ждала Саша, так это того, что после ее замечания, что, мол, она слышала, будто здесь жила некогда девушка по имени Фотиния – матушка ничуть не смутится, не помрачнеет, а живо да воодушевленно пожмет плечами:

– Отчего же «жила»? Фотиния и теперь с нами, слава богу!

И, не успела Саша охнуть, как повела ее к низеньким постройкам у северной стены.

– Школа тут. Фотиния деток языкам учит, она их много разных знает – графиней раньше была, – с придыханием поведала матушка. – Вот уж лучше Фотинии вам никто о порядках наших не расскажет! Она-то тоже из Петербурга родом, как вы.

Удивилась такому повороту событий Саша немало. Выходит, не столь это редкое имя, как казалось ей прежде. Даже графиню им назвали, надо же! А после матушка познакомила и с самой Фотинией…

Высокая, стройная, белокожая, лет, нужно думать, чуть за тридцать. Вроде и красива, а вроде и не очень: припухшие веки, раздавшийся нос и узкие глаза, будто бы она только что спросонья или плакала всю ночь напролет – красы ей точно не прибавляли. Одета Фотиния была в черный подрясник и черный же приспущенный на лоб платок – как, впрочем, и все другие монахини да послушницы: различать их у Саши не выходило. Однако по осанке сей дамы, да по особому наклону головы, который Саше не повторить никогда, как бы ни старалась, уверилась окончательно – и впрямь графиня.

По Сашиному лицу она сперва равнодушно мазнула взглядом – зеленых, надо сказать, глаз, отчего невольно припомнился призрак утопленницы, видимый на сеансе… А после, как матушка назвала Сашино имя – на лице графини отразилась вдруг целая гамма ярчайших эмоций. От удивления до мимолетной чисто женской оценки всей Сашиной внешности – от макушки до самых пят. Так на Сашу глядели на балах да званых вечерах незамужние девицы, потенциальные соперницы за внимание лучшего из присутствующих женихов. Но с чего бы вдруг на Сашу так глядеть монахине-графине, она искренне не могла понять.

Да и после свой интерес к Саше Фотиния так и не смогла скрыть. Мучительно с собою поборолась – это было видно, – но все же согласилась проводить ее по территории вместо Серафимы. А покуда шли, не раз и не два Саша ловила на себе ее изучающий настороженный взгляд.

Насколько Саше было неловко под ним и говорить нечего…

Лишь усилием воли удалось взять себя в руки да сосредоточиться на том, что действительно важно – на Фотинии. Настоящей Фотинии. Саша полагала, что это все лишь досадное совпадение имен, и все думала, как бы вывести разговор в нужное ей русло.

– Выходит, вы тоже и Петербурга? Простите, не знаю вашего полного имени… – заискивающе спросила Саша.

Толком их так друг другу и не представили – графиня в тот раз не дала матушке сказать. Ушла от ответа она и теперь:

– Просто Фотиния, – отрезала холодновато и коротко. – И нет, я давно уже покинула Петербург и возвращаться не намерена, не переживайте.

– Отчего бы мне переживать? Я вас даже не знаю…

– Но для чего-то же вы меня искали?!

На этот раз в ее голосе явно чувствовались резковатые нотки. А Саша смешалась вконец и сбивчиво да путано вынуждена была объясниться:

– По правде сказать, я искала вовсе не вас… это все ошибка. Я искала другую Фотинию. Девушку, послушницу, что утонула в Волге пятнадцать лет назад. Не саму девушку, разумеется, а хотя бы ее могилу…

Фотиния смотрела теперь еще более настороженно. Не верила как будто. Ждала подвоха. Но ответила запросто, лишь пожав плечами:

– Я знаю, разумеется, о той девушке – она и впрямь была послушницей. Да о ней многие в округе знают. Только отчего вы решили, будто ее звали Фотинией?

– А разве нет?.. – изумилась Саша. И быстро сообразила: – Мы, должно быть, говорим все-таки о разных девушках…

– Если бы здесь утонула еще хотя бы одна – все бы знали, поверьте. Нет-нет, ту несчастную звали Анной, это совершенно точно. Паломницы нередко приезжают именно что ее могиле поклониться, жалеют бедняжку. Это совершенно обыкновенный и тихий монастырь – не думайте, что девушки погибают здесь каждый год. За пятнадцать лет только одну такую историю я и помню. Так вас на кладбище отвести?

Саша рассеянно кивнула, не зная, что и думать.

На сеансе Татьяны она сама отсчитывала буквы в имени утопленницы – и ошибиться, перепутав Фотинию с Анной просто не могла!

А впрочем… ведь не считать же доказательством постукивания духа по столу? Нет-нет, и сеанс, и постукивания, и названные имена были спектаклем Татьяны! А цель ее – заставить Степана Егоровича поехать в этот самый монастырь. И свести с зеленоглазой Фотинией… Получается, что так.

В этом случае, не исключено, что и рассказ об утопленнице – мишура для пущего эффекта, да и только. Но зачем это все Татьяне? Зачем?! Что в этой Фотинии особенного?

Саша, признаться, совершенно запуталась и ничего больше не понимала… Только и мечтала скорее вернуться к Кириллу Андреевичу, поделиться с ним новостями и надеяться, что хотя бы он расставит все по местам.

Но на предложение посмотреть на могилу послушницы Анны Саша все же ответила рассеянным кивком – согласилась.

* * *

Монастырское кладбище находилось чуть севернее, за стеной главного храма – небольшое, аккуратное и утопающее в скромных полевых цветах местечко. Спокойное, умиротворенное, безлюдное. У соседней могилки возилась, собирая сухую траву, пожилая монахиня, но ее Саша и заметила-то не сразу. Удивительно тихо здесь было…

А несчастную девушку и впрямь звали Анной. К добротному и крепкому деревянному кресту была прикручена латунная табличка с выбитыми именем да годами жизни – больше ничего, даже фамилии.

– Как она утонула? – спросила Саша, механически убирая с деревянных перекладин креста какие-то травинки. – Это ведь случилось зимою судя по датам?

– Никогда этим не интересовалась, – холодно отозвалась ее провожатая.

Славным характером бывшая графиня точно не отличалась…

Она стояла где-то позади, но Саша кожей чувствовала ее изучающий недобрый взгляд. При иных обстоятельствах Саша сочла бы за лучшее больше вовсе с нею не вступать в диалог, но матушка Серафима давно ушла, и расспросить об этой несчастной девушке больше просто было некого. Не уходить же ни с чем?

– Но, кажется, это была случайность, не так ли? Она ведь… не сама?

Саша заранее предвидела недовольство графини и даже голову втянула в шею – так ей было страшно. Но не спросить не могла.

– Да бог с вами, барышня! Такое говорить!

Обернулись они вместе Фотинией на голос монахини, что занималась уборкой поблизости и разговор, конечно, слышала.

Голос ее тоже был с упреком, но куда более мягким. И та все толком объяснила, наконец:

– Болела Аннушка. Сколько жила она здесь – а жила с малолетства, в сиротском доме при монастыре – столько от падучей и маялась. А тут как на грех, с другими матушками да послушницами к проруби по зиме за водою пошла – да и упала, биться начала. Соскользнула прямо под лед у всех на глазах. Только по весне и нашли ее, горемыку… Да там целая история ведь была: Аннушку сперва за дочку купца какого, что ли, приняли.

– Да, купца из Зубцова! – невольно встряла Саша. – У него дочь была того же возраста, да она пропала из дому… только не зимой пропала, а еще раньше, осенью. Татьяна Громова ее звали.

Саша назвала имя и не без интереса поглядела на лицо Фотинии. Нет, та никак не отреагировала, ни один мускул не дрогнул.

– Да-да, так все и было, – охотно согласилась вторая монахиня. – Нашли ее, Аннушку, дальше по течению по Волге, уже за Зубцовым. А спутали поначалу с купцовой дочкой оттого, что волос у обеих у них рыжий. Но Громова-то ведь опосля нашлась живой и невредимой? – спросила она у Саши неуверенно. – А Аннушку сестры до сих пор помнят и любят. Порой и паломницы ради ней одной только приезжают.

Саша выслушала историю внимательно, кивала, пыталась сопоставить с тем, что уже слышала. И по всему выходило, что речь шла об одной и той же девушке. Видимо, Татьяна и правда нарочно имя ее исказила.

Да и не только имя.

Татьяна ведь не раз и не два намекала, что несчастную девушку именно что убили. Даже круг подозреваемых очертила – из десяти человек, что сидели тогда за столом во время сеанса…

Зачем? Тоже для пущего эффекта?

Понимая, что сейчас же вызовет у обеих женщин гнев, Саша все-таки решилась спросить еще раз:

– Я не любопытства ради, уж поверьте… – взмолилась она, слезно глядя на пожилую монахиню, – оттого жизнь человека зависит! Большего не могу сказать, но мне крайне важно убедиться, что Аннушка случайно погибла. Что ее не нарочно… скажем толкнул кто-то. Может, подруга у Анны была в монастыре? Ровесница? Может, заигрались они, да и…

– Да бог с вами, барышня, такие глупости болтать! – и впрямь упрекнула женщина и даже осенила себя крестом. – Тому свидетелей человек пять было! Увидеть-то увидели, как она под лед ушла – но и охнуть не успели, так быстро все случилось. А подруг-ровесниц у Аннушки и не было здесь. С кем в сиротском доме росла да дружила – разъехались, а остальные все или дети малые, или девицы взрослые. Да и болела к тому же… не было у нее подруг, словом.

– Отчего вы вдруг решили, что Анну толкнули? И что это сделала подруга? – Саша даже вздрогнула, потому что вопрос задала Фотиния, про которую она уж и забыла.

Да и смотрела бывшая графиня на нее теперь несколько иначе. Жизнью послушницы Анны она прежде ничуть не интересовалась – но с некоторых пор стала вдруг внимательно да напряженно слушать. Жаль, Саша не уловила, что именно так взволновало Фотинию.

– Я не решила… я лишь должна убедиться, что это не так… – жалко оправдалась Саша.

Сказать всей правды она просто не могла! Тем не менее видела, что Фотиния как будто хотела еще что-то добавить – но сомневалась отчего-то.

– Это ужасно глупо прозвучит, я знаю… – все же попыталась ее разговорить Саша, – но та самая Татьяна Громова, купеческая дочка – отчего-то она утверждает, что несчастную Аннушку именно убили. Толкнули нарочно!

Еще не договорив, Саша поняла, что это и впрямь звучит невероятно глупо. Не хватало ей еще спиритический сеанс упомянуть!

К тому же признанием своим она все равно ничего не добилась. В ее жалкий лепет попросту не поверили. Пожилая матушка только осуждающе покачала головой, совсем в ней разочаровавшись, да вернулась к прежнему своему занятию.

И Фотиния ничего так и не сказала – хотела она прежде поделиться или нет.

Саша думала, она и вовсе больше слова ей не скажет: Фотиния лишь молча проводила ее назад, к игумении, и даже не попрощалась. Однако уже покидая монастырь, у самых ворот, Саша вновь увидела загадочную эту женщину. И совершенно точно Фотиния поджидала ее.

Даже стала чуть помягче на этот раз:

– Вы уж простите, Александра Васильевна, за мое дурное настроение… к вам это никоим образом не относится, уверяю.

Едва ли не впервые за день она подняла на Сашу прямой взгляд и, хоть и с усилием, но выдавила из себя признание:

– Вы славная… надеюсь, будете счастливы.

– И вы простите… – эхом отозвалась Саша, – за расспросы. Вам, наверное, кажется неуместным мое любопытство…

– А вот за это извиняться не стоит, – хмыкнула та. – Спрашивали – значит, так было нужно. Жаль, я не смогла помочь. Мне пришлось побывать в Зубцове, но, увы, я не знаю ни Татьяны Громовой, ни этой несчастной Аннушки.

И снова у Саши появилось ощущение, будто она хочет еще что-то сказать… но снова Фотиния смолчала. А в ее руках Саша только теперь углядела плотно запечатанный белый конверт.

Она протянула его Саше.

– Вы, должно быть, скоро увидитесь с Его сиятельством графом Шуваловым? – очень осторожно подбирая слова, спросила Фотиния. – Не могли бы вы передать ему это письмо?

Саша изумилась неимоверно:

– Едва ли мы увидимся… Я даже не знакома с Его сиятельством…

– И все же, я думаю, вы увидитесь! – невесело улыбнулась графиня, будто это было делом решенным. – А как увидитесь – передайте, пожалуйста, письмо. Ему или его гостям…

Последнее она сказала будто бы даже смущенно.

А Саша совсем уж не знала, что и думать, начиная догадываться, о каких именно гостях она говорит…

* * *

Кирилла Андреевича долго искать не пришлось. Он стоял чуть поодаль от ворот, так чтобы не смущать монахинь, но и хорошо видеть вход в монастырь. И даже с лошадью Татьяны, кажется, успел подружиться: по крайней мере, весьма ласково трепал ее гриву и как будто что-то ей рассказывал – губы его шевелились.

– Кому письмо? – тотчас поинтересовался Кирилл Андреевич весьма радушно.

– Не важно, – хмуро отозвалась Саша.

Видимо от Фотинии заразилась ее «дурным настроением». А письмо, бывшее ей ненавистным, мечтала просто-напросто выбросить, да и все. Но поступить так она, конечно, не могла, а за настроение тотчас ей стало стыдно.

Благо, Кирилл Андреевич особенно чутким к ее настроению никогда не был.

– Не важно, так не важно, – легко согласился он и вдруг кивнул куда-то поверх Сашиной головы. – Видите там вдали усадьбу? Я успел прогуляться – оказывается, это дача, где отдыхают ученицы женской гимназии из Твери. Скажите-ка, Александра Васильевна, а Татьяна Громова разве не там училась в юности? Кажется, вы что-то такое упоминали?