Глава 21. Подруги

Саша живо обернулась и проследила за его взглядом. Величественная крыша с высокими шпилями и правда отчетливо виднелись меж буйной зелени деревьев. Совсем неподалеку, и шагом дойти можно.

– Да, Татьяна и правда училась в гимназии… – рассеянно согласилась она. – И выходит, это совсем близко?

– Не сама гимназия – дачи, – поправил Кирилл Андреевич. – Но лето барышень привозят. Да они и теперь гуляют – за воротами видно. Полагаю, следует туда заглянуть.

Саша уверенно кивнула и поспешила взять в руки вожжи. Уже и про письмо забыла, небрежно сунув его в ридикюль. Почему-то именно теперь, подумав о гимназии, Саша осознала, в какой момент Фотиния переменилась и вдруг разволновалась о судьбе неинтересной ей прежде послушницы Анны. Вспомнила, с каким возмущением Фотиния спросила, отчего это Саша решила, будто Анну толкнули? Да еще и толкнула подруга?

В самом монастыре у пятнадцатилетней Анны ровесниц, может, и не было, а вот на гимназистских дачах по соседству… стоило этот вопрос, по крайней мере, прояснить.

А Фотиния будто бы очень неплохо знала эту подругу и поверить не могла, что та способна на подобное. Будто… Да нет же: услышав имя Татьяны Громовой, Фотиния и бровью не повела. Тату она не знает, очевидно.

Но, кажется, Фотиния, в отличие от других монахинь, вполне допускала, что у погибшей пятнадцать лет назад Анны могла быть подруга-ровесница. И подругу эту как будто даже знала в той или иной степени.

Саша отдавала себе отчет, что выводы эти ровным счетом ни на чем не основаны. Что Фотиния, возможно, ничего такого вовсе не имела в виду. Хотя уже то, что дача гимназии, где училась Татьяна, находилась не где-то в необъятной Тверской губернии, а через забор буквально от монастыря, где погибла девушка, которую некоторое время принимали за Татьяну – да все буквально кричало, что простым совпадением это быть не может!

Дочь купца Громова и эта несчастная Анна действительно связаны: постукиваниями «мудрого духа» Татьяна сказала истинную правду тогда, во время сеанса.

* * *

Облик усадьба имела внушительный – более чем. Один парк чего стоит! По всему было видно, что знавал он лучшие времена, а сейчас и деревья нуждались в обрезке, и клумбы следовало обновить.

Сам хозяйский дом усадьбы, кажется, давно пустовал, потому и парк заброшен. Дом был велик, и даже слишком: главное здание высотою в два этажа с надстройкой, два флигеля пониже и две ротонды. Но когда Саша увидела полуголый портик с колоннами и лестницей – невольно ахнула:

– Я помню эти колонны и эту лестницу… – тотчас сообщила она Кириллу Андреевичу. – Видела на фотокарточках в альбоме Татьяны! Большой групповой портрет всех учениц – его здесь и снимали, уверена!

Пятнадцать лет назад, на тех карточках, парк кажется, выглядел получше. Но и в нынешнем виде был невероятно уютен. Чем с успехом пользовались девицы-гимназистки, бродившие под ручку друг с дружкою. Бродили – и каждая считала своим долгом бросить на них с Кириллом Андреевичем любопытствующий взгляд. Больше на Кирилла Андреевича, разумеется. А потом непременно раскраснеться и с жаром сообщить что-то на ухо подруге.

Кирилл Андреевич ничего не замечал конечно же. Его куда больше заинтересовал какой-то вековой дуб, про который он читал, и который, возможно, посадил сам император Александр Павлович…

– Вы, ваше благородие, куда это торопитесь? Назначено вам?!

Наперерез Кириллу Андреевичу, желающему посмотреть на дуб вблизи, уже бежал местный сторож весьма суровой наружности. Очевидно было, что господин сей из крестьян, да и вписывался в картину обветшалого парка он куда лучше чистеньких барышень-гимназисток.

Не зная, чего ждать, Саша поспешила отойти за плечо Воробьева.

– Не назначено… но я всего лишь дерево хотел посмотреть, – рассеянно поправил очки Кирилл Андреевич. – Ты, милейший, не знаешь ли случаем, это Царский дуб или какой другой?

Сторож с сомнением посмотрел на дуб, потом на Воробьева и нахмурился сильнее прежнего:

– Вы мне зубы-то не заговаривайте, ваше благородие! Зачем ходите где не положено? Зачем барышень наших смущаете?!

– Да ты сам криком своим больше барышень смущаешь! – возмутился в ответ Кирилл Андреевич и смело шагнул вперед.

А Саша уже была близка к панике: как-никак за спиной сторожа вполне ясно угадывалось ружье.

Слава богу на повышенные их голоса уже спешила степенная да аккуратная дама пожилых лет и с пенсне на носу – должно быть, учительница или воспитательница девушек.

– Кузьма Иваныч, ты не кричи, видишь ведь, что господа приличные, издалека к нам приехали, – мигом утихомирила она сторожа. – Вы на архитектуру усадьбы княжеской хотели посмотреть?

– Дык усадьба вон она где, – не унимался сторож, – а этот куда-то через клумбу да по цвяточкам!..

– Не шуми, Кузьма Иваныч, не шуми, ничего твоим цветочкам не сделается. Ты иди, я сама с гостями управлюсь.

Сторож, наконец, ушел, еще оглядываясь и бормоча что-то про клумбу, и Саша несколько расслабилась. Она особенно рада была сейчас, что не одна здесь, а с Кириллом Андреевичем. С одной стороны, ссоры со сторожем без него, возможно, и вовсе бы не случилось… но с другой – не будь здесь господина Воробьева, Саша наверняка еще добрых пару часов стояла бы за воротами да выдумывала предлог, под которым зайти внутрь парка. Маялась бы, сомневалась, и ругала б себя за нерешительность.

– К нам часто приезжают и из Твери, и из Москвы, – заговорила дама в пенсне уже с Кириллом Андреевичем и весьма любезно. Сообщила не без гордости: – усадьбу и парк проектировал сам Джакомо Кваренги, итальянский зодчий, которого в Санкт-Петербург выписала еще Екатерина Великая в середине своего царствования. Выписала-то по договору сроком на три года – а он так и остался до самой смерти, и семью в Петербург перевез. Смольный институт в Петербурге строил, Английский дворец в Петергофе8[8], павильоны в Царском селе. Да что я рассказываю: вы с супругою, должно быть, куда большие меня осведомлены о творчества Кваренги, раз сумели отыскать его архитектуру даже здесь, под Тверью!

При словах о супругах Саша почувствовала, как кровь немедленно прилила к щекам. Смутился, вероятно, и Кирилл Андреевич, потому что вдруг оживленно, громко, но как обычно некстати заговорил:

– Да-да, мы с супругой большие поклонники! Этот итальянец Джакомо… как его… мы его очень любим. Вдвоем.

Архитектурой Кирилл Андреевич интересовался, увы, куда меньше, чем ботаникой. И дама с пенсне явно что-то заподозрила и прищурилась.

– Джакомо Кваренги, mon cher… ты все время забываешь, – пересилив себя и стараясь не дрожать голосом, произнесла Саша. И взяла Кирилла Андреевича за руку. Извинилась перед собеседницей: – мой муж не самый большой ценитель архитектуры – а вот я весьма. Мы поженились совсем недавно… и медовый месяц провели в Италии, где я всем сердцем полюбила творения представителей Палладианской архитектуры9[9]. А вернувшись домой, конечно же, стала с особенной страстью искать шедевры Кваренги. Никак не могла обойти стороной вашу усадьбу, раз уж мы оказались поблизости. Мы гостим в Зубцове… у моей подруги.

Дама с пенсне ей поверила, слава богу. Прекратила смотреть с подозрением и вернула любезный свой тон. Назвалась Елизаветой Федоровной, классной дамой, что присматривала за девушками-гимназистками, и, к счастью, оказалась столь большой любительницей архитектурных изысков.

– Усадьба наша, увы, знавала и лучшие времена… Принадлежит ныне княжеским потомкам, дочерям, а те навещают ее редко, да не особенно имеют средства, чтобы позаботиться как следует. Вот даже левый флигель целиком отдали для дачи нашей Мариинской гимназии. В хозяйский-то дом я вас проводить уж никак не могу – прошу простить. Но и во флигеле посмотреть есть на что!

Саша слушала вполуха и кивала.

Они с Кириллом Андреевичем шли следом, и он с большой нежностью все это время держал ее руку в своей. Саше это было до того приятно, что она боялась пошевелить пальцами лишний раз. И с удивлением отмечала, что встречные гимназистки посматривают на нее, пожалуй, с завистью.

Кирилл Андреевич ведь не только невероятно умен, но и весьма привлекателен с его высокими скулами, узким строгим лицом и благородным профилем… а она как-то совсем об этом позабыла в последнее время.

– А вы, оказывается, умело лжете, Александра Васильевна, – чуть слышно шепнул ей Воробьев и улыбнулся.

– Я не люблю этого, обманывать нехорошо… – всерьез ответила Саша. – Кроме того, приходится слишком долго и тщательно готовиться.

– Да бросьте, ваш экспромт тоже весьма неплох.

– К экспромту меня обычно принуждают обстоятельства. И нужно было вам говорить, что мы женаты?! Могли бы поправить ее и сказать, будто мы брат с сестрой.

– Не смог отказать себе в соблазне, уж простите… – Кирилл Андреевич снова улыбнулся – а Саша снова почувствовала, что краснеет.

Елизавета Федоровна впустила их через ротонду, имеющую отдельный вход, и позволила здесь вдоволь осмотреться. Круглой формы залу использовали как общую комнату для гимназисток: музыкальные инструменты, несколько мольбертов у окон и диванчики, на которых так удобно устроиться с книгой или для беседы. На стенах – портреты членов княжеского семейства, все в тяжелых золоченых рамах, весьма искусные и живописные. Но заинтересовали Сашу не они.

На узком простенке меж окнами притаились простенькие деревянные рамки, которые были ей куда важнее – фотокарточки, групповые портреты гимназисток разных возрастов. Старые, выпуски тоже должны бы здесь быть… И, поискав глазами, Саша вскорости действительно нашла ту самую фотографию, что видела в альбоме у Татьяны. Девушки лет пятнадцати, в два ряда устроившиеся на фоне колонн и ступенек этой самой усадьбы. И Татьяна Громова нашлась тотчас – стояла в центре, окруженная подругами, и смотрела с обычной ее хитринкою во взгляде.

Но привлекать внимание к фотокарточке Саша пока не стала: Елизавета Федоровна приглашала пройти, собственно, во флигель.

– На второй этаж попасть никак не выйдет, – сообщила их провожатая, – там спальные комнаты для девочек. А внизу мы обедаем, и есть совершенно замечательный камин с искусной лепниной! Уверена, вы оцените! – с жаром сообщила она Саше.

Впрочем, посоветовала задержаться и в галерее, что соединяла ротонду с флигелем. Здесь снова было множество портретов членов княжеского семейства, какие-то фотокарточки – лучших учениц, преподавателей, классных дам – и даже несколько весьма ценных работ известных мастеров. Елизавета Федоровна как раз позвала Сашу посмотреть на великолепный сосновый лес в исполнении Шишкина – когда взгляд ее случайно зацепился на соседствующую с ним фотокарточку.

То была дама, старомодно одетая и в годах. Да и сам портрет явно был не нов. Вроде бы ничего примечательного, но черты лица дамы настойчиво напоминали Саше кого-то…

Осознать кого, она попросту не успела: Елизавета Федоровна уже вела ее дальше, посмотреть еще какой-то пейзаж. Саша смирилась и подумала, что хорошенько рассмотрит ту фотокарточку на обратном пути.

Елизавета Федоровна живо и охотно рассказывала да показывала что-то, а по галерее, меж ними с Воробьевым, нет-нет да пробегали по неким своим делам юные гимназистки. И поодиночке, и вдвоем, и целыми шумными, веселыми стайками. Поглядывая на девочек, Саша меланхолично думала, как, наверное, здорово учиться в подобном заведении и выезжать на такие чудесные дачи. Ей и самой, что уж скрывать, очень бы хотелось быть в детстве на месте Таты или этих девочек да получить достойное образование. А не довольствоваться тем, что крайне обрывочно и неглубоко знала и кое-как умела донести ее бывшая гувернантка…

А уж подруги, которых заводили здесь, должно быть, так и оставались подругами на всю жизнь. Гимназии не были закрытыми: девочки приходили на учебу утром и уезжали после занятий домой. Но здесь, на дачах, вдали от родных и привычного уклада – совсем другое дело. После проведенных здесь каникул девичью дружбу, вероятно, ничем уж не разрушить.

А потом внезапно мысли Саши перестали быть рассеянными и меланхоличными. Она тихонько подошла к Кириллу Андреевичу, откровенно скучающему, и спросила:

– Я вот о чем подумала… интересно, Татьяна каждый день ездила из Зубцова в Тверь на занятия? Как вы думаете? Это ведь ужасно далеко… Или она жила в самой Твери некоторое время? У родственников, скажем?

Кирилл Андреевич, конечно, знал Тату еще хуже, чем Саша, но он был человеком здравомыслящим, и она надеялась, что смог бы разрешить сей непонятный ей вопрос.

– Скорее, жила у родственников, – пожал он плечами. – Я сам после окончания гимназии, знаете ли, слушал курс химии в Москве, и матушка тогда нарочно договаривалась со своей кузиной, чтобы я остановился у нее. Ездить и впрямь далеко и муторно.

– С кузиной… – медленно повторила Саша и почувствовала, как сердце ее забилось чаще в предчувствии внезапно догадки. – А ведь Алексей Громов, помню, обмолвился, что Татьяна попала в эту гимназию с подачи некой их родственницы… тетки, кажется, по материнской линии – по-моему, он так сказал. И одна даже убедила батюшку Татьяны, потому как он не очень-то хотел отдавать дочь учиться… И ведь Алексей говорил, что она была классной дамой именно что в Мариинской гимназии!

И, не сдержавшись, тотчас бросилась назад – к тому самому портрету старомодной дамы. Чем даже привлекла внимание Елизаветы Федоровны да вынудила ее подойти.

Саша не ошиблась. Черты лица дамы с фотокарточки и правда напомнили ей лицо Татьяны Громовой. То ли глаза, то ли скулы… А впрочем, и не удивительно, если они родственницы.

– Кто это? – все-таки спросила она у их провожатой.

Елизавета Федоровна прищурилась, рассматривая повнимательней – а вскоре вдумчиво кивнула:

– Так ведь это госпожа Ярицкая, Наталья Алексеевна. Тоже классная дама в Мариинской гимназии – хорошо ее помню. Да вот только ее давно уж нет в живых. Печальная история, по правде сказать. Муж ее был разорившимся помещиком, тяжелым человеком, пьющим, хотя из родовитых дворян. Потому ей, бедной, и пришлись работать. На службе и погибла – сердце. Давно это было, лет десять, должно быть, назад, или больше. А вы что же – Наталью Алексеевну знали?

– Ее – нет… – покачала головой Саша.

А потом поглядела на Воробьева, прикусила губу и не очень уверенно, но решилась все же признаться:

– Но о Мариинской гимназии я и впрямь наслышана. А вот только что, на групповом портрете, что в соседней зале, я узнал подругу. Ту самую, из Зубцова. Татьяна Громова. Она у вас училась лет пятнадцать назад.

На этот раз Елизавета Федоровна вспомнила даже скорее: лицо ее тотчас просветлело:

– Тата? – она искренне улыбнулась. – Так вы подруга Таты Громовой? Конечно же прекрасно ее помню – лучшая ученица! Блестящие успехи делала по естественным наукам!

– Да, это она… А вы, быть может, помните, были ли в гимназии у Таты близкие подруги? Она называла одно имя… Анна. Рыжеволосая девушка, ее ровесница. Жаль, сейчас пути разошлись. Но как бы Тата обрадовалась, если бы удалось хоть что-то узнать об Анне…

– Анна? Рыжеволосая? – Елизавета Федоровна вновь принялась вспоминать. – Нет, что-то не припомню я Анны. Да ведь Татьяна всегда была девочкой тихой, нелюдимой, вся в учебе… даже здесь, на дачах, вечно с книжками. У Таты, кажется, всего одна подруга и была. Зато какая! Все вместе делали, неразлучны, как сестры!

Саша спросила с сомнением:

– Так подруга была? Здесь, в гимназии? И на той групповой фотокарточке она есть?

Елизавета Федоровна пожала плечами:

– Да уж наверняка есть. Сейчас поглядим… – сообщила деловито, поправила пенсне и повела своих гостей назад в ротонду, где висела та самая фотокарточка.

Искала нужное лицо она очень недолго. Хмыкнула и уверенно ткнула в самый центр фото. Тотчас склонились над рамкой и Саша, и Кирилл Андреевич.

– Да, это Татьяна Громова, – согласилась, разумеется, Саша. – Тата и теперь почти не изменилась.

– Нет-нет! – уверенно возразила ей дама с пенсне, – нет же: Татьяна Громова – та рыженькая, тихая, умница, все время с учебниками. Вот же она! – дама ткнула куда-то в сторону от девушки, которую Саша искренне считала Татьяной все это время. – А здесь, в центре, как раз лучшая подруга ее и есть – Наталья Ярицкая. Наталья-то вечно вокруг себя девочек собирала, со всеми дружила, все любили ее да обожали. Красавица! Волос длинный, густой, темно-русый. Театр страшно любила да мечтала в актрисы пойти. Легкомысленна несколько, должна вам заметить. Но с Громовой они лучшими подружками слыли. Имя-то ее – Наталья, но чаще тоже на Тату отзывалась. Две Таты, так их и звали.

Саша, признаться, совсем ничего уже не понимала.

– Так… Наталья Ярицкая не была рыжеволосой?.. – рассеянно спросила она. И оглянулась на галерею: – а та дама на потрете? Тоже Наталья Ярицкая, вы сказали?..

– Ее матушка, – понимающе кивнула Елизавета Федоровна. – И да, весьма они похожи внешне, вы правы. – А впрочем ведь, и Татьяна Громова им обеим родней приходится – племянница в каком-то колене. В Твери ведь Татьяна как раз у Ярицких и жила.

Саша хмуро покачала головой, пытаясь привести в порядок мысли. С одной стороны, все было запутано невероятно, но с другой – наконец нашлось объяснение загадкам, которые не давали ей покоя прежде. Она с вопросом посмотрела на притихшего Кирилла Андреевича, надеясь, что, может, он что-то подскажет.

А Кирилл Андреевич все еще рассматривал групповой портрет гимназисток – да так пристально, что почти касался его носом. Потом снял очки и стал глядеть еще внимательней. Наклонилась и Саша: хоть на старом фото посмотреть на ту девочку, которая была настоящей Татьяной Громовой.

Девочка была обыкновенной. Невзрачной. Смотрела исподлобья. Стояла плечом к плечу с лучшей подругой своей – и, в то же время, будто бы сама по себе. Не даром Саша поначалу приняла ее за преподавательницу: она выглядела отчего-то старше ровесниц. А гладко зачесанные и туго стянутые в старушечий пучок волосы еще больше добавляли ей лет и строгости.

Неужто это и есть настоящая Татьяна Громова?

А та, что выдает себя за нее – Наталья Ярицкая, дочь классной дамы и разорившегося пьющего помещика.

С Натальей они были одного роста, одного телосложения. Черты лица Татьяны были острее, резче, нос чуть крупнее, а кожа не такой белоснежной. Зато глаза будто бы совершенно одинаковы. Родственницы все же. Татьяна Громова разве что была рыжей, в отличие от Натальи Ярицкой, но на монохромной карточке совершенно не разобрать, какого цвета их волосы…

Интересно, как настоящая Татьяна выглядит сейчас?

И пока Саша себе это воображала, Кирилл Андреевич вдруг резко выпрямился. Не надевая очки, сорвался с места и быстрым шагом вернулся галерею – к портрету пожилой классной дамы, что оказалась матерью Натальи Ярицкой. Саша за ним. Посмотрела вопросительно сперва на Воробьева, потом на даму.

И вдруг в немом ужасе прижала ладонь к губам.

Она вдруг ясно осознала, кого ей эта дама напоминает еще больше, чем фальшивую Татьяну… Напоминает глазами. Напоминает строгим учительским пучком. А если мысленно дорисовать еще и большие нелепые очки…

– А я ведь видел ее… – произнес Кирилл Андреевич хрипло и напряженно. – Здесь, в Зубцове.

И вдруг, не спросив Саши, начал торопливо прощаться с Елизаветой Федоровной:

– Нам нужно идти. Это очень срочно, простите. Вы очень помогли! – крикнул уже издали.

Благовоспитанность никогда не была сильным качеством Кирилла Андреевича, но, раз он так спешит, то, наверное, неспроста. Попрощалась с женщиной и Саша, да извиняясь, что все так быстро – поторопилась следом.

– Я видел ее… – нервно сообщил Воробьев уже за воротами усадьбы. – Не эту умершую даму, разумеется, а ее родственницу, Татьяну Громову. Настоящую! Они похожи! Видел у той церкви, Успенского собора.

Он торопливо, неловко отвязывал их лошадь, оставленную под деревом, а справившись – даже собрался будто бы сам править двуколкой. Впрочем, поняв, что не справится, вручил вожжи Саше.

– Это была она, уверен! Настоящая Татьяна Громова. Только… она ведь прежде была рыжей? А теперь для чего-то красит волосы в черный цвет. Может, чтобы горожане не узнали… Но более всего меня беспокоит, что тот цианистый калий, которым пытались отравить графа Шувалова – его, скорее всего, купила она. Ее видели у аптеки с пузырьком в руках!

– Вы думаете, это она подлила яд? – в ужасе переспросила Саша. И сделала немудреный вывод: – но ведь яд скорее всего положили в сумку доктора именно в доме Тарнавских… выходит, она вхожа в этот дом…

А потом Саша испугалась по-настоящему. Даже во рту пересохло от дурного предчувствия:

– Татьяна… ненастоящая… Наталья Ярицкая – она была сегодня утром сама не своя. Просила меня непременно быть на ужине и… обещала познакомить со старинной подругой…

* * *

Назад, в Зубцов, ехали так скоро, как только могли. В дороге почти не разговаривали. Саша рисовала в уме картины одна ужасней другой и молилась, чтобы они не воплотились в жизнь.

Да, Татьяна – вовсе не Татьяна. Она аферистка, обманщица, мошенница! Лгала всем вокруг! Лгала даже Оленьке, души в ней не чаявшей! И все же – такого конца она не заслужила! Саша все еще верила, что есть в сей истории что-то недосказанное, что-то, что хотя бы немного оправдывало бы Татьяну… По крайней мере, ей очень хотелось в это верить.

А потому, примчавшись в город – уже на закате, в девятом часу вечера, по темнеющим улицам, они первым делам направились в дом Тарнавских на берегу Вазузы. И – застали дом необыкновенно тихим, умиротворенным.

Когда же к ним – живая и невредимая – своими ногами вышла лже-Татьяна, Саша готова была простить ей все на свете, потому как ждала картину куда более мрачную.

Ведь теплых чувств к бывшей своей гимназисткой подруге настоящая Громова точно не питала. Еще бы – та фактически украла ее жизнь! Украла ее имя, ее семью, ее дом. Не говоря уж о наследстве. И Саша, и Кирилл Андреевич были уверены, что Громова объявилась неспроста – а для того, чтобы потребоваться расплаты…

– Кто же ваш друг? Представите нас? – чуть кокетливо спросила Татьяна, разглядывая Кирилла Андреевича и подавая ему для поцелуя ручку.

Она была сегодня немного бледней, чем обычно – но и впрямь как будто совершенно здорова.

Саша, решив все расспросы и упреки оставить на потом, конечно, их познакомила. И как только улучила момент – спросила:

– А что же ваша подруга? Я опоздала к ужину, простите, но… вы обещали нас познакомить. Она еще здесь?

Татьяна качнула головой. Странно, но от этого легко движения, ее резко повело в сторону и даже пришлось, удержаться за спинку стула:

– Нет, ужин прошел в тихом семейном кругу, – ответила она слабо и печально, – Наташа не смогла остаться. Мы лишь немного поговорили днем, и она ушла…

А лицо Татьяны тем временем становилось совершенно бесцветным.

– Вы нездоровы? – напряженно спросил Кирилл Андреевич. Даже осмелился взять ее за плечи, чтобы помочь сесть. – Скажите, она давала вам что-то? Лекарство?

– Нет… – и слабо указала рукой, – Наташа только принесла коробку шоколада… вон там…

А после, как ватная кукла, безвольно завалилась на руки Кириллу Андреевичу.