Глава 12

Крымский гамбит

В Новочеркасске, когда густое, многоголосое эхо казачьих здравиц еще стояло в ушах, а в воздухе салон-вагона явственно пахло сухой степной пылью, конским потом и крепким, обжигающим чаем, к Георгию неслышным шагом подошел ротмистр Базилевский. На серебряном подносе, который адъютант держал с подчеркнутой осторожностью, лежал сложенный бланк правительственного телеграфа. Бумага была изрядно помята, а на ее краях виднелись темные пятна — курьер, доставивший депешу с телеграфа на вокзал, гнал коня во весь опор, не жалея ни себя, ни животное.

Георгий неторопливо взял листок, развернул его, пробегая глазами по фиолетовым строчкам, отпечатанным на ленте.

«Милый Жорж, мы безмерно счастливы и молимся каждый Божий день, что всемилостивый Господь послал тебе чудесное выздоровление. Умоляем навестить нас в Ай-Тодоре, хотя бы на пару дней. Ксения ждет ребенка, и дальние путешествия в столицу сейчас категорически не для нее. Твой Сандро».

Георгий медленно, словно бумага весила пуд, опустил руку с телеграммой на массивный дубовый стол.

Ай-Тодор. Имение в Крыму. Узкая полоска благодатной земли между нависающими, прокаленными солнцем скалами Яйлы и бескрайней, слепящей синью Черного моря.

Там, на этом залитом солнцем берегу, окруженный кипарисами и виноградниками, жил его зять и одновременно двоюродный дядя — Великий князь Александр Михайлович. Человек, который в разросшемся, как гигантский баньян, семействе Романовых всегда стоял особняком, словно белая ворона среди павлинов.

Георгий откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. В памяти прежнего Цесаревича образ Сандро всплыл немедленно — ярким, неординарным, почти вызывающим пятном. Это был настоящий бриллиант, затерявшийся в тускнеющей, тяжелой короне Российской империи.

Сын Великого князя Михаила Николаевича, многолетнего и грозного наместника на Кавказе, он всё свое детство и мятежную юность провел в Тифлисе, среди диких гор, черкесок, кинжалов и горячей кавказской крови. Отсюда и пошло его домашнее, с легким грузинским акцентом, семейное прозвище — Сандро. Он не был похож на типичных Романовых: высокий, сухопарый, с пронзительными, умными, вечно насмешливыми глазами на худом, обветренном лице, обрамленном аккуратной темной бородкой.

Но главное отличие заключалось не во внешности. Сандро был моряком. Флотским офицером не по праву рождения, не для парадных смотров в Кронштадте, а до мозга костей, до последней капли крови. И сейчас этот блестящий ум фактически находился в почетной, завуалированной опале, сосланный в райский крымский уголок из-за своих слишком дерзких, слишком радикальных планов реформирования неповоротливого русского флота.

Георгий почувствовал, как глубоко внутри него просыпается давно забытый, холодный и расчетливый охотничий азарт. Тот самый азарт, который он испытывал в прошлой жизни, когда из разрозненных данных аэроразведки вдруг складывалась ясная картина вражеского укрепрайона.

«Сандро… — Георгий мысленно перебирал факты из памяти Цесаревича и из учебников истории будущего, словно вгонял патроны в магазин винтовки. — Моряк. Практик. Он прошел тяжелейшую кругосветку на корвете „Рында“. Он не в казино Монте-Карло сидел, он объездил всю Европу, изучал верфи Англии и Франции. Но главное — он два года прожил в Японии! Неделями стоял на рейде Нагасаки».

Эта мысль ударила Георгия как разряд тока. Япония.

Георгий знал то, о чем в Петербурге даже боялись думать. Он помнил лекции в военном училище. Он знал, что Сандро в 1889 году был лично принят в Токио самим императором Мэйдзи. Великий князь, в отличие от слепых петербургских дипломатов, не очаровывался цветением сакуры, чайными церемониями и улыбками гейш. Сандро ходил по японским арсеналам и судоверфям. Он видел своими глазами, с какой пугающей, нечеловеческой, муравьиной одержимостью эта островная империя строит заводы, закупает английские броненосцы и муштрует армию. Он нутром почуял их самурайские амбиции, их железную волю и их растущую жажду крови.

Вернувшись в Петербург, Сандро бил во все колокола. Он писал отчаянные рапорты, доказывая, что Япония готовится к броску на континент, что столкновение неизбежно. Он умолял усилить Тихоокеанский флот, требовал строить новые базы, закупать быстроходные крейсера, внедрять бездымный порох и оптические прицелы.

И что в итоге? Георгий презрительно скривил губы. В итоге Сандро столкнулся с чугунной стеной Адмиралтейства, во главе которого стоял другой Романов — генерал-адмирал Алексей Александрович. Дядя Алексей, красавец-мужчина, сибарит, весивший семь пудов, человек, чьи мысли были всецело поглощены парижскими бульварами, шампанским «Вдова Клико» и ножками французских балерин, а не толщиной крупповской брони. Для Алексея и его свиты адмиралов тревожные рапорты Сандро были лишь «фантазиями мальчишки», мешающими им спокойно пить коньяк в Морском собрании. «Япошки? Эти желтые макаки? Да мы их шапками закидаем!» — вот и весь ответ империи.

В результате Сандро, хлопнув дверью, разругался с высшим светом и удалился в свой крымский Ай-Тодор, к молодой жене Ксении — родной сестре Георгия, — глотать обиду и наблюдать, как страна слепо марширует навстречу катастрофе.

В своем 2026 году Георгий слишком хорошо усвоил цену качественной, аналитической разведывательной информации. Война выигрывалась не только мужеством солдат; она выигрывалась логистикой, связью и точным знанием намерений противника. А Сандро был ходячей энциклопедией, аналитиком высочайшего класса. Он охотился на тигров в Индии, его принимала сама королева Виктория в Букингемском дворце, он владел великолепной яхтой «Тамара», на которой исследовал каждый дюйм береговой линии, но при всей этой великосветской мишуре он обладал живым, острым, злым умом, абсолютно не затуманенным петербургским снобизмом.

«Такой человек мне сейчас нужен острее, чем воздух, — холодно и прагматично рассуждал Георгий, глядя на мерцающий свет лампы. — Если я добьюсь его возвращения в Петербург, если смогу сломать сопротивление маменьки и дяди Алексея, Сандро — самый лучший, единственный кандидат на командование всем флотом империи. Только он способен за оставшиеся пять лет вычистить авгиевы конюшни нашего Морского министерства, заказать нужные корабли и наладить связь».

Георгий вспомнил цифры из будущего. Цусима. Страшное слово, пахнущее мазутом, утопленниками и национальным позором. Эскадра Рожественского, идущая на убой через три океана на старых, перегруженных углем корытах. Японские снаряды с «шимозой», прожигающие русскую броню как картон. Он не мог этого допустить. Не имел права.

— Петербург подождет, — негромко, но очень веско произнес Георгий, нарушив тишину вагона.

Он тяжело поднялся и подошел к окну. Вид на вечерний Новочеркасск был хорош. Где-то вдалеке горели костры казачьих биваков, слышалось ржание лошадей. Эта земля, этот фасад империи был крепок. Но мысли Георгия уже летели далеко отсюда, за сотни верст, к теплым, соленым водам Черного моря.

Он думал об этой огромной стране, раскинувшейся на шестую часть суши. Российская империя напоминала ему исполинского, прекрасного, но больного кита, выброшенного на песчаную отмель истории. Вокруг него уже собирались стаи хищных чаек — японцы, англичане, немцы, — готовые клевать живую плоть. А внутри самого кита, в его золоченых дворцах-внутренностях, сидели люди, которые спорили о цвете парадных ливрей и запрещали газетные статьи, не понимая, что прилив не начнется, и море их не спасет.

«Если я хочу изменить исход будущей войны, мне нужен человек, который знает врага в лицо, — продолжал размышлять солдат. — Сандро жил среди японцев, он дышал их воздухом. Он видел, как они строят заводы, пока мы в Гатчине играли в серсо и раскладывали пасьянсы. Он — мой единственный ключ к пониманию Дальнего Востока».

Георгий резко обернулся. Лицо его было непроницаемым, а в глазах застыла ледяная решимость. — Ротмистр!

Базилевский, дремавший в кресле в углу, мгновенно вскочил, вытягиваясь во фрунт и щелкая шпорами. — Я здесь, Ваше Императорское Высочество!

— Отменяйте приказ на отправку поезда в сторону Москвы, Петр Александрович. Немедленно. — Как прикажете, Ваше Высочество… А куда…

— Мы едем в Симферополь,в Крым,а потом в Ай-Тодор.

Базилевский замялся. Лицо блестящего кавалериста вытянулось. Он нервно поправил усы, предчувствуя грандиозный, вселенский скандал в столичных верхах. Самовольное изменение маршрута Наследника!

— Ваше Высочество… Простите великодушно, но как же… А что скажут в столице? Ее Величество Вдовствующая Императрица изволили прислать телеграмму, в Гатчине всё готово к встрече… Двор будет в панике. Подумают, что вам стало хуже, не дай Бог…

Георгий усмехнулся. И в этой усмешке, приподнявшей уголок его губ, вдруг промелькнула та самая дикая «разбойничья удаль», та атаманская кровь, о которой они говорили с Базилевским еще пару дней назад под коньяк.

— Паника во Дворце — это их проблемы, Петр Александрович, — мягко, но с нажимом произнес Георгий, возвращаясь в кресло. — А ты сядешь сейчас за стол, возьмешь лучший бланк и напишешь в Петербург депешу. Самую нежную, самую почтительную депешу, на какую только способен твой дипломатический ум. Напишешь, что Цесаревич Георгий, исключительно по настоятельному совету лечащих врачей — скажем, из-за внезапного приступа меланхолии и степной пыли — и по горячему зову родственного сердца, решил навестить глубоко беременную сестру Ксению. Что мне жизненно необходимо подышать целебным морским воздухом перед возвращением в промозглую столицу.

Базилевский открыл рот, пораженный этой циничной, безупречной логикой. Оспорить здоровье Наследника и желание повидать беременную сестру не посмел бы ни один сановник, даже сама грозная Мамá. Это был идеальный, непробиваемый щит.

— Гениально, Ваше Высочество… — прошептал ротмистр, глаза которого восхищенно блеснули. — Они будут в ярости, но ничего не смогут возразить против заботы о здоровье Ее Императорского Высочества Ксении Александровны. — Вот именно, ротмистр. Иди и пиши.

Когда за Базилевским закрылась дверь, Георгий снова взял со стола телеграмму.

«Пусть Гатчина подождет, — подумал он, глядя на пляшущие буквы. — Пусть маменька перебирает портреты немецких невест, а дядя Алексей пьет шампанское. Мне не до них. Нам нужно встретиться с человеком, который видел реальный мир дальше собственного забора, украшенного двуглавыми орлами».

Георгий прекрасно понимал: в Крыму, среди кипарисов и цветущих магнолий, его ждет вовсе не праздный семейный отдых с чаепитиями на веранде. Его ждет первый, по-настоящему серьезный разговор о будущем русского броненосного флота. О калибрах орудий, о толщине брони, о качестве угля и о той страшной, нарастающей угрозе, что уже зреет на скалистых берегах Тихого океана.

Александр Михайлович был идеальным кандидатом в его зарождающийся теневой штаб. Сандро был неординарен, амбициозен, дьявольски умен и, что самое главное, — он был невероятно зол. Зол на косную, тупую бюрократию, разрушающую дело всей его жизни. А умный, профессиональный и злой человек — это идеальный, совершенный союзник для солдата, решившего ни много ни мало — переписать кровавую историю двадцатого века.

Мощный паровоз, который должен был послушно везти Августейшего Наследника в золотую клетку столицы, протяжно, с каким-то торжествующим надрывом прогудел в ночи. Поезд дрогнул, лязгнул буферами и, набирая ход, покатился по блестящим рельсам на юг. Он мчал Георгия к единственному человеку во всей этой огромной, ослепленной монаршей семье, способному без паники и истерики понять, что Империя, звеня шпорами и играя вальсы, стоит на самом краю черной бездны.

Крымское солнце в Ай-Тодоре обещало быть обжигающе жарким, а предстоящий разговор — судьбоносным. Гамбит был разыгран. В этой шахматной партии Георгий сделал свой первый, неожиданный для всех ход конем. И отступать он не собирался.