Глава 20

На невских берегах и семейные узы

Хмурое петербургское утро встретило литерный поезд на Николаевском вокзале не ярким солнцем, а низкими, свинцовыми облаками, словно придавленными к гранитным набережным. Но недостаток небесного светила с лихвой компенсировался на перроне: здесь царил ослепляющий, режущий глаза блеск золотого шитья, эполет и бриллиантовых орденов.

Николаевский вокзал Санкт-Петербурга встретил Цесаревича торжественным, бьющим по ушам грохотом гвардейского оркестра, исполнявшего «Боже, Царя храни». Под высокими дебаркадерами собрались, казалось, абсолютно все представители разросшегося Дома Романовых, находившиеся в столице. В глазах рябило от немыслимого разноцветья мундиров, перевязей и орденских лент: каждый Великий князь, каждый дядюшка и кузен, будучи шефом того или иного гвардейского полка, считал своим священным долгом явиться на встречу наследника в полной, тяжелой парадной форме, несмотря на ранний час.

Сам Георгий вышел из вагона, резко, почти вызывающе выделяясь на этом фоне рафинированного столичного лоска. На нем не было ни пудры, ни помпезного мундира гвардейской пехоты. Он был одет в строгий, облегающий фигуру темно-синий мундир Атаманского казачьего полка с серебряным шитьем. А высокая мерлушковая папаха, вместо положенного строгого ношения, была сбита к правому уху под тем самым лихим, истинно казачьим, хулиганским наклоном, который так любил урядник Котов. Этот мелкий, но красноречивый жест, сходу подчеркивающий его новую, независимую «атаманскую» натуру и дистанцирование от паркетных генералов, не остался незамеченным десятками глаз придворных остряков и дипломатов. Но Георгию было абсолютно, кристально плевать на их перешептывания.

Начался долгий, выматывающий, регламентированный ритуал приветствий. Крепкие, мужские рукопожатия немедленно сменялись традиционными, влажными троекратными поцелуями в щеки, от которых нельзя было уклониться.

Георгий с сарказмом поймал себя на мысли, что за всю свою прошлую, богатую на события жизнь в армейском спецназе он не перецеловал столько усатых и надушенных мужчин в форме за один раз. Однако физическая память прежнего Цесаревича работала безупречно, как швейцарские часы, позволяя ему с легкостью, безошибочно узнавать бесчисленных грозных дядей и вальяжных кузенов. Их имена, титулы и привычки мгновенно всплывали в голове четкими строчками.

Но пока его губы механически касались чьих-то выбритых, благоухающих французским одеколоном щек, холодные глаза профессионального солдата быстро и безжалостно оценивали выправку присутствующих. И то, что он видел, его совершенно не радовало. За всем этим грандиозным парадным блеском, за тяжестью золотых эполет он явственно видел всё ту же самую сытую расслабленность, изнеженность и полнейшую неготовность к настоящей войне, которая так неприятно поразила и пугала его всю дорогу от Абастумани до столицы. Эти люди не собирались умирать за империю. Они собирались править ею до бесконечности, попивая шампанское.

Мария Федоровна, так и не отпустившая руку сына с самого момента встречи в Москве, категорически настояла на том, чтобы до Зимнего дворца он ехал вместе с ней, в ее закрытом экипаже, а не верхом во главе конвоя, как он планировал.

Как только тяжелая дверца лакированной кареты с императорскими гербами захлопнулась, словно отрезав ножом гул толпы и медь оркестра, Минни повернулась к нему. Она очень внимательно, с затаенной материнской тревогой всмотрелась в его профиль.

— Ты сильно волнуешь, милый Жорж? У тебя сегодня очень напряженное, жесткое лицо. Ты словно идешь на эшафот, а не домой, — тихо, с участием спросила она, нежно поглаживая его сильную ладонь своей маленькой ручкой в тончайшей лайковой перчатке.

— Всё в полном порядке, Мамá, — ровно ответил Георгий, огромным усилием воли заставляя себя расслабить сведенные судорогой скулы. Он попытался улыбнуться. — Просто возвращение в Петербург… этот город, он всегда требует слишком много душевных и физических сил прямо на входе. Слишком много протокола для больного человека.

— О, Ники будет просто без ума от радости, когда увидит тебя! Он так по тебе скучал, Жорж, ему так не хватает твоего спокойствия, — императрица грустно, с легким вздохом улыбнулась, поправляя траурную вуаль. — Но я очень прошу тебя, мальчик мой… будь к нему снисходителен сегодня. Империя — это страшный груз. Она давит на его плечи всей своей невыносимой тяжестью, он так устает от министров.

— Давит? Как гранитная крыша на атлантов у входа в Эрмитаж? — Георгий не удержался от горькой, саркастичной иронии, мгновенно вспомнив свои исторические знания об этом катастрофическом периоде правления Николая II. Брат не держал крышу, он ждал, пока она рухнет.

Мария Федоровна тихо, почти незаметно, одними уголками губ улыбнулась. Она оценила метафору.

— Очень хорошее, точное сравнение, Жорж. Но видишь ли, в чем беда… атланты высечены из серого гранита, им не больно. А твой старший брат — он сделан из плоти, крови и нервов. И у него слишком мягкое сердце для такого бремени. Ему нужна твоя братская поддержка, твое тепло, а не твоя жесткость, которую ты приобрел в горах.

Экипажи мягко тронулись с места, застучали копыта по торцам мостовой. В плотном окружении почетного конвоя Кавалергардского полка, чьи тяжелые серебряные кирасы и палаши тускло сверкали на редком, пробивающемся сквозь тучи петербургском солнце, процессия направилась к Зимнему дворцу.

Георгий смотрел в небольшое окошко кареты на проплывающие мимо строгие, имперские линии гранитных набережных скованной льдом Невы, на шпиль Петропавловской крепости. После по-домашнему уютного, согретого солнцем и честными разговорами крымского Ай-Тодора, имперская столица казалась ему невероятно величественным, но абсолютно мертвым, ледяным склепом.

Он прекрасно понимал, что там, за толстыми стенами Зимнего дворца, его ждет не просто радостный братский ужин в узком кругу семьи. Его ждет первое, лобовое столкновение с той самой падающей «крышей», которая медленно, но верно раздавливала Николая, готовясь похоронить под собой всю страну.

«Если Ники, по причине своего характера, катастрофически не справляется с весом этой обрушивающейся крыши, — жестко, без эмоций подумал Георгий, глядя на Медного всадника за окном, — значит, мне придется влезть под нее и подставить свое плечо. Даже если это плечо покажется ему слишком колючим. Иначе нас всех здесь раздавит в лепешку».

Исторический переход завершился окончательно. Он прибыл в самый центр, в самое сердце системы, которую поклялся перестроить или разрушить. И самым первым, кто должен был физически ощутить ветер этих неотвратимых изменений, был его брат. Император Всероссийский.

Николай II встретил их кортеж без всякой чопорности, нарушив протокол — у самого парадного подъезда, почти на нижних ступенях Иорданской лестницы. Он не стал дожидаться в приемной, пока напудренные церемониймейстеры закончат свои бесконечные, заученные объявления, и быстро, пружинисто шагнул навстречу остановившейся карете.

Они обнялись. Снова этот традиционный троекратный поцелуй, до боли знакомый запах дорогого турецкого табака и свежего, морозного одеколона.

Георгий мгновенно, тактильно почувствовал, что руки брата, обнимающие его за плечи, хоть и привыкли к регулярным физическим упражнениям с гирями и пилке дров в парке, совершенно лишены той узловатой, железной, жилистой силы, которую он ощутил в крепком рукопожатии Сандро в Крыму или старого казака Петра Ильича на Дону. Это были руки интеллигента.

— Боже мой, как ты изменился, Жорж! — Николай чуть отстранился, всё еще крепко держа брата за эполеты, не веря своим глазам. Его взгляд, тот самый знаменитый «лучистый», бездонный взгляд Романовых, о котором писали все мемуаристы, сейчас искренне, открыто светился почти детской радостью. В нем не было ни капли фальши.

— Это хорошо или плохо, Ники? — Георгий чуть прищурился, глядя прямо, без подобострастия, в светлые, водянистые голубые глаза абсолютного монарха.

Николай на мгновение замешкался, словно с разбегу наткнувшись на невидимую стеклянную преграду. В его устоявшейся памяти младший брат всегда был мягким, податливым, меланхоличным, немного ироничным, но всегда абсолютно «ведомым» человеком, нуждающимся в опеке. Сейчас же перед ним стоял взрослый мужчина, чья осанка напоминала натянутую тетиву, а взгляд был острым и колючим, как острие примкнутого штыка.

— Это… признаться, весьма неожиданно, — обаятельно, немного растерянно улыбнулся Ники, быстро справляясь с легким замешательством. — Но, безусловно, хорошо! Слава Всевышнему, суровый Кавказ вернул нам тебя не просто здоровым, а… настоящим, былинным богатырем. Тебе очень идет казачья форма, Жорж.

Георгий с нескрываемым, аналитическим интересом рассматривал брата. Здесь, вблизи, Николай II совершенно, разительно не походил на те застывшие, печальные, трагические лики с дореволюционных сепийных фотографий в учебниках истории XXI века. Перед Георгием стоял молодой, живой, удивительно располагающий к себе, мягкий человек с тихим, приятным голосом. В его легких движениях чувствовалась природная грация, в интонациях — искренняя теплота. Он совершенно не казался деспотичным тираном или тем самым безжалостным «Кровавым Николашкой», каким его рисовала революционная пропаганда.

Он казался человеком, который всем сердцем, больше всего на свете хочет быть хорошим, добрым и справедливым абсолютно для всех сразу. А для правителя огромной, раздираемой противоречиями империи на пороге индустриального века это было самым опасным, самым самоубийственным качеством из всех возможных.

Снова, уже внутри дворца, начался бесконечный, изматывающий круговорот ритуалов. Торжественный семейный обед в Малой белой столовой Зимнего дворца был обставлен с тем же изнуряющим, ледяным изяществом, что и государственные приемы в Москве. Тяжелое, потемневшее фамильное серебро, сверкающий чешский хрусталь, беззвучные, словно тени, вышколенные лакеи в ливреях, мгновенно меняющие тарелки по едва заметному знаку метрдотеля.

Но главным блюдом на этом обеде была вовсе не изысканная еда от французских поваров. Главным здесь были взгляды. Перекрестные, оценивающие, скрывающие истинные мысли.

Императрица Александра Федоровна — Аликс, — находившаяся в очередной раз в тягостном ожидании ребенка в надежде родить, наконец, наследника, сидела прямо напротив Георгия. Она была величественна и, бесспорно, красива. Но это была та самая холодная, отстраненная, тревожная красота, которая всегда казалась Георгию-солдату явным признаком глубокого внутреннего надлома и истерии.

Её длинные, тонкие, унизанные перстнями пальцы весь обед нервно, до побеления костяшек, сжимали край кружевной салфетки. А её испытывающий, колючий, почти откровенно враждебный взгляд светло-серых глаз практически не отрывался от деверя.

Георгий физически, как кожей, чувствовал эту ледяную волну исходящей от нее настороженности. Аликс была широко известна при дворе своей патологической замкнутостью, мистицизмом и невероятно ревнивым, собственническим отношением к любому влиянию на своего мужа. В её узком, замкнутом мирке существовал только её обожаемый «Ники» и их дети. Всё остальное — двор, министры, родственники — было лишь враждебным фоном. Любое, даже самое невинное вмешательство извне в их жизнь, даже со стороны чудесно исцелившегося брата, воспринималось ею как прямая угроза их хрупкому, изолированному семейному покою и ее власти над волей императора.

«Ревнует? — подумал Георгий, вежливо, светским тоном отвечая на расспросы Ники о погоде, видах на Кавказе и красотах Абастумани. — Боится потерять монополию на влияние? Или ее женская интуиция просто безошибочно чувствует, что я — абсолютный, опасный чужак в их устоявшейся системе координат?».

Он прекрасно знал историческую перспективу. Знал, что в будущем эту несчастную женщину народ и элита будут презрительно называть «гессенской мухой», обвинять в шпионаже в пользу Германии во время войны и винить во всех смертных грехах из-за ее слепого, фанатичного доверия к старцу Распутину.

Но сейчас, за этим столом, он видел лишь испуганную, неуверенную в себе женщину. Женщину, которая инстинктивно видит в новом, сильном, жестком и решительном Георгии прямого конкурента за сердце, внимание и политическую волю своего мужа. И она готовилась защищать свою территорию любыми способами.

— Послушай, Жорж, — тихий, приятный голос Николая неожиданно вывел Георгия из глубоких стратегических раздумий. — Мамá мне тут шепнула, что ты изрядно задержался в Крыму, в Ай-Тодоре у нашего Сандро. И что у вас там, судя по всему, были какие-то долгие, «чрезвычайно важные разговоры» до самого утра. Признавайся, неужели осмотр молодых виноградников оказался для тебя интереснее скорейшего возвращения в Санкт-Петербург?

Николай добродушно, по-домашнему шутливо подмигнул брату, поднимая бокал. Но в серых глазах Александры Федоровны напротив мгновенно блеснул подозрительный, колючий арктический лед.

— Виноградники Сандро — это действительно нечто прекрасное, Ники, — совершенно спокойно, с расстановкой ответил Георгий, откладывая тяжелые серебряные приборы на тарелку и вытирая губы салфеткой. Он решил не тянуть время и бить сразу. — Но, смею заверить, мы с Александром Михайловичем говорили ночами вовсе не о сортах лозы и выдержке вина. Мы говорили о море. О Тихом океане. И о том неприятном факте, что наш флот — это не только красивые парады в Кронштадте для иностранных атташе, но, прежде всего, это броня и тяжелая артиллерия. Броня, которой нам сейчас катастрофически, до смешного не хватает на Дальнем Востоке, пока японцы строят корабли.

За длинным столом мгновенно повисла тяжелая, вязкая тишина. Ливрейный лакей, собиравшийся почтительно подлить белого вина в бокал императора, замер на месте, словно соляной столб, боясь звякнуть бутылкой. Ники искренне, по-детски удивленно поднял брови, не ожидая такого резкого перехода от светской беседы к политике. А Аликс еще сильнее, до хруста накрахмаленной ткани, сжала свою салфетку.

— Ну вот, извольте видеть, — тяжело, с показным укором, но и с затаенной гордостью вздохнула Мария Федоровна. На ее губах играла легкая улыбка матери, чей сын наконец-то проявляет мужской характер. — Я же говорила тебе давеча, Ники. Твой брат вернулся с Кавказа вовсе не для того, чтобы мирно отдыхать на балах. У него теперь в голове — одни только стальные пушки, броненосцы и казачьи полки. Влияние Сандро налицо.

Николай коротко рассмеялся, пытаясь разрядить обстановку, но смех его прозвучал немного натянуто, искусственно. Ему явно претила сама мысль о политических спорах за семейным ужином.

— Тяжелые пушки и броненосцы вполне могут подождать до завтрашнего утра, Жорж. В Адмиралтействе всё под контролем дяди Алексея. Сегодня — твой праздник. Твой день. Дай нам всем просто порадоваться тому чуду, что ты здесь, с нами, живой и здоровый.

Георгий молча, с легким поклоном кивнул, принимая навязанные правила дворцовой игры. Пока. Но, поймав поверх хрусталя очередной колючий, оценивающий взгляд Александры Федоровны, он окончательно понял: тихой, кабинетной жизни в Петербурге у него не будет. Война началась. Его «вторая жизнь» и его амбициозные планы только что, на первом же ужине, наткнулись на первую, самую серьезную преграду. Преграду в виде этого закрытого, патологически зависимого друг от друга семейного союза императорской четы, который на поверку мог оказаться прочнее любой крупповской брони. И пробивать эту броню придется хитростью.