Глава 21

Блестящая пустота и гатчинская клетка

Обещанное «завтра» наступило вовсе не с делового доклада в тиши императорского кабинета, как надеялся Георгий, а с оглушительного, бьющего по перепонкам грохота медных литавр и слепящего блеска гвардейских кирас. Колоссальная петербургская машина государственного официоза, щедро смазанная вековыми традициями и обильным финансированием из казны, совершенно не собиралась сбавлять свои обороты или менять расписание ради каких-то там желаний исцелившегося Наследника. Машина должна была крутиться.

Весь этот бесконечный, изматывающий день прошел для Георгия в сплошном, непрерывном золоченом угаре:

Смотр Гвардии: На гигантском, залитом холодным солнцем плацу Марсова поля отборные гвардейские полки застыли идеальными, математически выверенными геометрическими фигурами. Тысячи рослых, отборных людей в парадных мундирах дышали в единый унисон, обнаженные сабли кавалергардов ослепительно сверкали на солнце, а холеные кони, казалось, понимали всю торжественную важность момента, застыв как статуи Клодта. Георгий, стоя на деревянной трибуне в своем строгом атаманском мундире, рядом с Императором, видел перед собой безупречную, красивую картинку. Гордость Империи. Но его холодный, тренированный внутренний «компьютер» штурмовика немедленно отмечал совершенно другое: эта дорогая армия была великолепно обучена красиво, в ногу шагать на парадах. Но она совершенно не умела рассредотачиваться, окапываться и выживать под шквальным пулеметным огнем. Это были живые мишени.

Торжественный молебен в Исаакиевском соборе: Под колоссальным, давящим своим величием куполом, в густых, сизых облаках лучшего афонского ладана, придворная певческая капелла выводила громогласное «Многолетие». Георгий машинально крестился вместе со всеми сановниками, кланялся алтарю, но в его голове в этот момент крутились не слова древней молитвы. В его голове, накладываясь на лики святых, четко проступали сложные инженерные расчеты Сандро по толщине крупповских броневых листов и углам возвышения башенных орудий.

Торжественный ужин и Большой Бал: Вечером в анфиладах Зимнего дворца тысячи восковых свечей многократно отражались в натертом до зеркального блеска наборном паркете. Гремели оркестры, исполняя легкие венские вальсы. Кружились в бесконечном танце пары: эполеты, шлейфы, бриллианты, голые плечи. Со всех сторон Георгия атаковали дежурные улыбки и жадные, любопытствующие, оценивающие взгляды. Весь цвет аристократии пришел посмотреть на воскресшего Цесаревича.

А Ники был абсолютным, гениальным мастером уклонения от любых серьезных разговоров. Каждый раз, когда Георгий, улучив момент между танцами или сменой блюд, пытался жестко заговорить о делах — о катастрофической нехватке пулеметов, о которых докладывал генерал Максимович, или о растущих, агрессивных японских амбициях на Дальнем Востоке — Император с обезоруживающей, легкой улыбкой ловко менял тему.

— Жорж, послушай, а помнишь, как тогда, во время нашего плавания на броненосце «Память Азова», мы ловили летучих рыб сачками с палубы? — Ники со звонким, искренним смехом похлопал брата по плечу, передавая ему хрустальный бокал с холодным шампанским «Редерер». — А помнишь того смешного, чудаковатого проводника в Бомбее, который пытался продать нам поддельную шкуру тигра? Боже мой, какое было беззаботное, золотое время! Как жаль, что оно ушло.

Николай шутил, с видимым удовольствием вспоминал милые, сентиментальные истории из их общего, безоблачного детства в Гатчине, расспрашивал о красотах кавказских видов — о чем угодно, о любой светской чепухе, лишь бы только не касаться того «свинцового груза» государственных проблем, который, по словам матери, невыносимо давил на его плечи. Николай словно панически боялся, что любой серьезный, тяжелый разговор о войне, о нехватке денег или пушек немедленно разрушит ту хрупкую, стеклянную иллюзию абсолютного семейного счастья, которую он так старательно, по кирпичику, выстраивал сейчас вокруг своего чудесно возвратившегося с того света брата.

Этот бесконечный, изматывающий вечер завершился грандиозным фейерверком над темными водами Невы. Огромные, разноцветные огненные цветы с шипением распускались в черном, беззвездном небе, многократно отражаясь в темной, свинцовой воде реки, а невидимая толпа на Дворцовой набережной при каждом залпе взрывалась многоголосыми, восторженными криками «Ура!».

Георгий стоял на мраморном балконе Зимнего дворца, опираясь на балюстраду, и чувствовал, как резкая, влажная ночная прохлада немного успокаивает его горящие от духоты бала виски. Рядом с ним стоял Ники, с по-детски открытым восхищением любуясь красивой игрой света в небе.

— Красиво, не правда ли? Просто завораживает, — тихо, с мечтательной улыбкой спросил Император.

— Красиво, — сухо согласился Георгий, не отрывая взгляда от гаснущих искр. — Но любой, даже самый яркий фейерверк сгорает очень быстро, Ники. А после него остается только едкий дым, пепел и глухая темнота. Нам с тобой нужно строить для этой страны что-то гораздо более прочное и долговечное, чем красивые пороховые искры в небе. Иначе мы все сгорим вместе с ними.

Николай тяжело, судорожно вздохнул, улыбка мгновенно исчезла с его лица. На одно короткое мгновение его лицо при свете очередного залпа стало именно таким, каким его с болью описывала Мария Федоровна — невероятно усталым, изможденным лицом Атланта, чьи физические и моральные силы уже на исходе под непомерной тяжестью свода.

— Завтра, Жорж. Я обещаю тебе, даю слово брата: завтра мы закроемся в моем рабочем кабинете, велим никого не пускать, и ты расскажешь мне абсолютно всё, что тебя так тревожит. А сегодня… сегодня умоляю, дай мне просто побыть твоим любящим старшим братом. Не Государем. Просто братом, который счастлив, что ты жив.

Георгий промолчал, стиснув челюсти. Он кивнул, соглашаясь на отсрочку, но внутри него всё кипело. Он физически, кожей понимал, что драгоценное время, которого и так катастрофически мало, прямо сейчас безвозвратно утекает сквозь пальцы, как сухой песок в песочных часах.

Утреннее солнце следующего дня щедро заливало Малую столовую, весело играя зайчиками в тяжелом, старинном столовом серебре и просвечивая сквозь тончайший саксонский фарфор чашек. Завтрак в узком семейном кругу проходил в нарочито непринужденной, почти дачной, расслабленной атмосфере.

Ники, явно пребывавший в отличном, безмятежном расположении духа, без умолку шутил, рассказывал анекдоты и по-доброму, по-братски подтрунивал над самым младшим братом — юным, беззаботным Великим князем Михаилом, который со смехом весело отбивался от острот Государя.

Мария Федоровна сидела во главе длинного стола, в своем неизменном черном платье. Она наблюдала за своими тремя сыновьями с той самой мягкой, светящейся изнутри, теплой улыбкой, за которой были надежно скрыты долгие годы черных тревог, бессонных ночей и страшных потерь. Она словно всё еще боялась слишком громко дышать, боялась спугнуть это внезапное, свалившееся на нее счастье — видеть всех своих мальчиков за одним столом, здоровыми, смеющимися и вместе.

Императрица Александра Федоровна сидела чуть поодаль, держась неестественно прямо. Её красивое, тонкое лицо оставалось безупречной, но абсолютно холодной, непроницаемой фарфоровой маской. Она изредка, механическим жестом пригубливала крепкий чай с лимоном, храня ледяное молчание, которое Георгий безошибочно считывал как глухую, враждебную оборону. Она не участвовала в общем веселье, она наблюдала за Георгием, как за проникшим в дом хищником.

— Знаешь, Жорж, — Ники с аппетитом отломил кусочек свежей, парящей горячей булки и щедро намазал его икрой. — Мы тут с Мишей вчера вечером долго обсуждали наше традиционное, ежегодное плавание по финским шхерам на яхте. Узкие проливы, свежий соленый ветер, рыбалка… Наша новая яхта «Штандарт» уже полностью готова и заждалась нас в Кронштадте. Это будет самым лучшим, самым надежным лекарством для тебя после твоего долгого, унылого затворничества в горах. Никаких министров, никаких бумаг. Только море и семья.

Георгий почувствовал, как глубоко внутри него снова просыпается и поднимается темной волной глухое, яростное раздражение. Вчерашние обещания серьезного разговора в кабинете испарились, как утренний туман. Опять увертки? Снова попытка спрятаться от реальности за парусами императорской яхты?

Но прежде чем он успел открыть рот и выдать брату жесткую отповедь, в разговор вмешалась Мария Федоровна.

— На яхте в заливе сейчас слишком ветрено и сыро, мой дорогой Ники, — мягко, но с такой ледяной, безапелляционной твердостью произнесла Вдовствующая Императрица, что звон чайных ложечек мгновенно прекратился. В её негромком голосе отчетливо, как стальной клинок из бархатных ножен, проступила та самая железная воля принцессы Дагмар, не терпящая никаких возражений. — Георгию, после такого тяжелого переезда, нужно окончательно окрепнуть в полной тишине и сухом покое. Эта промозглая морская сырость Балтики ему сейчас совершенно ни к чему. Он едет со мной в Гатчину. Вопрос решен.

Николай на мгновение замер с куском булки в руке. Он виновато, с досадой взглянул на мать, затем перевел извиняющийся взгляд на мрачного Георгия и легко, с привычной покорностью развел руками, признавая поражение. — Что ж, воля дорогой Мамá — это закон для всех нас. Очень жаль, Жорж, я так надеялся… Но ничего, лето длинное, всё еще впереди. Отдыхай, милый, набирайся сил. Гатчинские парки в это время года сейчас просто великолепны. Дыши воздухом.

— Конечно, Ники. Как скажет Мамá, — Георгий вежливо, с легким полупоклоном кивнул, хотя внутри него в этот момент всё буквально кипело от бешенства.

Он кристально ясно понимал, что прямо сейчас, за этим красивым завтраком, происходит на самом деле. Его снова, под благовидным предлогом материнской заботы о здоровье, пытаются надежно запереть в тихую, охраняемую «золотую клетку». Подальше от Зимнего дворца, подальше от министерств, генеральных штабов, чертежей и реальных рычагов государственного управления. Для всей своей любящей семьи он всё еще оставался хрупкой, драгоценной «хрустальной вазой», которую нужно тщательно беречь от малейшего политического сквозняка и волнений, в то время как он сам ощущал в себе дикую, животную силу, готовую сворачивать горы и ломать хребты коррупционерам.

«Отдыхай… — горько, саркастично подумал Георгий, глядя на снова повеселевшего брата, который вернулся к шуткам с Михаилом. — В то время как враг уже открыто точит зубы, строит броненосцы и скупает уголь, в то время как гигантская Империя крепко спит, убаюканная мелодичным звоном серебряных чайных ложечек и вальсами. Но… — он на секунду задумался, холодный расчет стратега взял верх над эмоциями. — Возможно, изоляция в Гатчине — это именно то, что мне сейчас нужно. Тактическое отступление для подготовки главного удара. Вдали от шпионов Аликс и суеты Зимнего я смогу спокойно проработать наши с Сандро планы».

— Я с великой радостью поеду с вами в Гатчину, Мамá, — громко и четко произнес Георгий, встречаясь прямым, спокойным взглядом с Марией Федоровной. — Вы абсолютно правы. Тишина и покой — это именно то, что мне сейчас жизненно необходимо. Для глубокого обдумывания некоторых… весьма важных, масштабных идей, которые касаются будущего нашей Империи.

При этих словах Аликс, до этого молча смотревшая в свою чашку, на мгновение резко подняла на него свои серые, холодные глаза. И Георгию не просто показалось — он отчетливо увидел, что Императрица безошибочно почувствовала прямую, недвусмысленную угрозу в его уверенных, лишенных привычной меланхолии словах. Зверь почуял другого зверя.

Завтрак подходил к концу. Слепящий петербургский дворцовый блеск неумолимо сменялся для него удушливой тишиной старой загородной резиденции. Но Георгий, выходя из столовой, точно знал: его настоящая, черная, подковерная работа по спасению страны только начинается. Гамбит был разыгран, фигуры расставлены. Пора было начинать партию всерьез.