Глава 22

Скалы Скагена и стена из фуа-гра

Перед вынужденным, тактическим отъездом в гатчинскую ссылку, под неусыпный надзор матери, Георгий абсолютно четко понимал одну вещь: он не может просто взять и проигнорировать главного «морского бога» Российской Империи. Великий князь Алексей Александрович, бессменный генерал-адмирал флота, младший брат покойного Александра III и родной дядя Государя, был той самой колоссальной, неподвижной, обросшей ракушками скалой, о которую десятилетиями с грохотом разбивались в пыль абсолютно любые волны технического прогресса.

Алексеевский дворец на Мойке встретил Георгия не запахом просмоленных канатов или сургуча штабных депеш. Он встретил его густыми, тяжелыми, сладковатыми ароматами лучших гаванских сигар, французских духов от «Герлен» и жареной дичи.

Дядя Алексей, несмотря на свои пятьдесят лет и репутацию сибарита, умудрился сохранить славу самого красивого и статного мужчины в огромном роду Романовых. Несмотря на весьма внушительный, избыточный вес — те самые знаменитые «семь пудов августейшего мяса», — он носил свою тучность с таким истинно галльским шиком и изяществом, что это вызывало не усмешку, а зависть. Признанный «Beau Brummell» чопорного Петербурга, человек, чей дух, привычки и сердце безраздельно жили на парижских бульварах, а грузное тело лишь по досадной служебной необходимости временно пребывало в снежной России, радушно, с распростертыми объятиями принял воскресшего племянника.

Сегодня во дворце генерал-адмирала готовились к важному государственному событию — очередному заседанию высшего Адмиралтейств-совета. Однако это заседание, по давно и прочно заведенной уютной традиции Алексея Александровича, проходило не в сухом, пыльном кабинете над чертежами, а в форме роскошного, многочасового гастрономического обеда в парадной столовой.

Георгий сидел по правую руку от сверкающего орденами дяди, мрачно наблюдая за тем, как седые, увешанные крестами и медалями за давно забытые кампании адмиралы с нескрываемым благоговением и придыханием пробуют кулинарные шедевры личного повара Великого князя — знаменитого француза, настоящего артиста своего дела, выписанного за бешеные деньги из Парижа.

Когда на столах, после многочисленных перемен блюд, наконец появился пузатый графин с коллекционным, густым наполеоновским коньяком, Алексей Александрович, сытый, раскрасневшийся и благодушный, счел, что пора переходить к скучной «деловой» части заседания.

— Морское дело, Жорж, мальчик мой, — бархатисто, с легким французским грассированием начал он, изящно покручивая пузатый бокал в пухлых пальцах, унизанных перстнями. — Это, прежде всего, великий дух! Незыблемые традиции! Аристократизм! А вовсе не эти ваши бездушные, грязные железки, болты и паровые котлы, о которых так надрывно и утомительно поет нам фантазер Сандро.

Георгий боковым зрением уловил, как присутствующие за столом убеленные сединами адмиралы — элита императорского флота — синхронно, словно по невидимой команде, и очень осторожно отодвинули свои тяжелые резные стулья чуть дальше от края стола. Для Георгия, знавшего дворцовые байки, это был верный, безошибочный знак: крейсер «Александр Невский» уже вышел в свое вечное плавание.

Дядя Алексей, сделав глубокий глоток коньяка, с упоением начал свой коронный, отшлифованный годами рассказ о трагическом крушении парусно-винтового фрегата «Александр Невский» у суровых берегов Дании в далеком 1868 году. Георгий, сохраняя на лице вежливую маску внимания, слушал, как в десятый раз (судя по стеклянным, откровенно скучающим, но почтительным лицам адмиральской свиты) разворачивается эпическая драма среди подводных скал Скагена.

Дядя, активно жестикулируя, живописал рев бури, страшный треск ломающихся мачт, соленую пену, заливающую палубу, и невероятное мужество экипажа, спасавшего своего Августейшего командира. При этом он совершенно искренне, по-детски игнорировал тот упрямый факт, что с тех пор минуло больше тридцати лет, и мировой флот изменился до абсолютной неузнаваемости, шагнув в эру брони и электричества.

Наконец наступил давно ожидаемый всеми кульминационный момент. Алексей Александрович театрально набрал в могучие легкие воздуха, его красивое, ухоженное лицо напряглось, наливаясь кровью, и он громовым, командным басом, от которого жалобно звякнул богемский хрусталь в буфетах, выкрикнул свою коронную фразу:

— И только тогда, друзья мои! Только в ту самую страшную секунду узнал этот суровый, бесстрашный командир смертоносные очертания скал Скагена!

Бам! Тяжелый, пухлый кулак генерал-адмирала со всего размаха, театрально обрушился на столешницу. Тарелки с недоеденным десертом испуганно подпрыгнули, звякнули вилки, а случайная капля темного коньяка выплеснулась из бокала и оросила безупречный, хрустящий крахмальный пластрон дяди. Адмиралы, словно китайские болванчики, дружно закивали седыми головами, выражая глубочайшее, неподдельное восхищение стратегической мудростью и героизмом рассказа.

— Поразительная, невероятно поучительная история, дорогой дядя, — совершенно спокойно, ровным голосом произнес Георгий, когда гулкое эхо удара затихло в углах столовой. — Однако позволю себе заметить: на тех самых скалах Скагена ваш великолепный фрегат погиб исключительно из-за полнейшего отсутствия на борту точных навигационных карт, современных средств пеленгации и связи. Я здесь сегодня именно для того, чтобы наши новые, стальные корабли на Тихом океане не повторяли бесславную судьбу деревянного «Александра Невского».

На красивом лице Алексея Александровича мгновенно, словно от зубной боли, появилась та самая мученическая, брезгливая гримаса, о которой Георгия подробно предупреждал Сандро в Крыму. Абсолютно любое упоминание современных технических преобразований, чертежей или скучных цифр действовало на сибарита-адмирала как кислая оскомина.

— Жорж, ну к чему все эти мудреные, утомительные сложности? — поморщился генерал-адмирал, отмахиваясь пухлой рукой с перстнем. — Какие-то турбины, радио, телеграфы, миноноски… Боже мой, какая скука! Наши славные предки блестяще побеждали турок и шведов под белыми парусами, победим и мы. Русский флот — это прежде всего неописуемая красота обводов, это безупречный строй на параде в Кронштадте, это блистательные дипломатические визиты наших кают-компаний в Ниццу и Тулон! А вы с Сандро всё хотите превратить наши прекрасные, белоснежные корабли в какие-то грязные, чадящие плавучие заводы с трубами, перепачканные углем. Это неэстетично!

— Я хочу, чтобы эти корабли возвращались на базу из реального боя, а не кормили рыб на дне пролива вместе со своими экипажами, дядя, — жестко, чеканя каждое слово, отрезал Георгий. Его ледяной тон резко контрастировал с теплой атмосферой застолья. — В Японии, прямо сейчас, на английских верфях строят броненосцы, которые благодаря новейшим дальномерам видят и поражают цель на дистанции в десять миль. А мы, под вашим чутким руководством, всё еще упрямо надеемся на матросский «глазомер», абордаж и старые, недальнобойные пушки. Это путь к катастрофе.

Алексей Александрович тяжело, с видимым страданием вздохнул, потянувшись серебряными щипчиками к изысканному блюду с черными трюфелями. — Ты слишком, невыносимо серьезен для своих лет, мой дорогой племянник. Это всё последствия твоей кавказской меланхолии и дурного влияния Сандро. Знаешь что? Поезжай-ка ты этой весной в Лондон. Посмотри сам, своими глазами на их хваленый прогресс. Англичане — нация торгашей, народ неимоверно скучный, абсолютно помешанный на механике и коммерции. Ты посмотришь на эти уродливые, дымящие гробы из стали, подышишь их угольным смогом и сам прекрасно поймешь, что наше теплое, живое, старое дерево куда милее русскому сердцу и глазу.

Георгий сидел молча, глядя на жующую физиономию дяди, и с кристальной ясностью понимал: перед ним сидит не просто ленивый человек, не просто вороватый сановник. Перед ним монолитная, непробиваемая никакими логическими доводами стена, возведенная из фуа-гра, французского шампанского, лени и абсолютной безнаказанности.

Для Алексея Александровича императорский флот был не щитом родины. Это была его личная, бездонная кормушка, гигантский источник средств, которые он не задумываясь тратил на покупку шато во Франции, на бриллиантовые колье для своих парижских кокоток и на карточные долги. И похоже, этот человек, упиваясь своим героическим прошлым, совершенно запамятовал тот факт, что его любимый «Александр Невский» был, по сути, последним крупным деревянным фрегатом русского флота, навсегда ушедшим в небытие.

А для Георгия, солдата, знающего будущее, флот был единственным, последним шансом спасти страну от национального позора Цусимы и последующего обрушения империи в революционный хаос.

— Возможно, мне и в самом деле стоит в скором времени посетить туманный Лондон, дорогой дядя, — очень тихо, но так, что адмиралы за столом перестали жевать, сказал Георгий, поднимаясь из-за стола. — И я очень, очень искренне надеюсь, что на нашем следующем семейном обеде мы будем обсуждать не романтические очертания датских скал тридцатилетней давности, а глубины фарватеров новых японских портов, которые нам предстоит блокировать.

Дядя Алексей лишь снисходительно, густо рассмеялся, добродушно подливая в свой бокал еще коньяка. Он был абсолютно, железобетонно уверен, что этот уютный, сытый мир вокруг него никогда не изменится, пока его французский повар исправно готовит лучшие трюфельные соусы в холодном Петербурге.

Выходя из душного дворца на свежий морозный воздух набережной Мойки, Георгий на секунду обернулся и посмотрел на ярко освещенные, сияющие хрусталем окна столовой.

«И только тогда узнал суровый командир очертания скал…» — насмешливым эхом отозвалось в его голове.

«Главное, чтобы вся эта неповоротливая Империя, вместе с моим братом, не узнала эти смертоносные очертания слишком поздно, когда днище уже будет распорото», — мрачно подумал Георгий, садясь в темный салон ожидающего его закрытого экипажа. Гатчина ждала.