Глава 4

Призраки «Памяти Азова»

Георгий проснулся рано, когда ночь еще не сдала своих позиций, но в воздухе уже разлилось то неуловимое, звенящее напряжение, которое всегда предшествует рассвету. За высоким, с полуциркульным верхом окном только-только начинал сереть горный кавказский рассвет. Острые, как зубья гигантской пилы, вершины гор проступали сквозь лиловую дымку, а воздух в просторной спальне был неподвижен, тяжел и по-утреннему свеж, несмотря на тлеющие в изразцовом камине дубовые поленья.

Первое, что он сделал, открыв глаза, — замер и напряженно прислушался к себе. Это была привычка солдата: проснувшись после контузии или тяжелого боя, первым делом проверить, все ли конечности на месте, не течет ли кровь, работает ли тело.

Вдох. Глубокий, медленный, на полную грудь, растягивая межреберные мышцы. Выдох.

Тишина. Ни сиплых, рвущих горло хрипов. Ни надсадного, жалкого свиста, с которым воздух обычно протискивался сквозь пораженные туберкулезом бронхи. Ни того мерзкого, булькающего ощущения глубоко внутри, от которого хочется согнуться пополам и выкашлять на батистовый платок собственные внутренности. Грудь больше не стягивало холодным железным обручем, а на пересохших губах исчез стойкий, сводящий с ума металлический привкус крови. Болезнь, этот невидимый, терпеливый убийца, пожиравший Наследника российского престола изнутри, словно натолкнулась на непреодолимую преграду — на чужую, выкованную в огне двадцать первого века волю к жизни.

Георгий медленно сел на широкой постели, откинув расшитое вензелями шелковое одеяло, и задумчиво стал разглядывать свои руки в неверном свете уходящей ночи. Тонкие, длинные пальцы пианиста. Слишком бледная, почти прозрачная кожа, сквозь которую просвечивала голубоватая паутина вен. Ни мозолей от спускового крючка, ни въевшейся ружейной смазки, ни шрамов от осколков. Чужое, слабое, изнеженное тело, доставшееся ему по какой-то нелепой прихоти мироздания.

Где же он подхватил эту заразу, бледную немочь, косившую в девятнадцатом веке и нищих, и королей с одинаковым равнодушием? Георгий потер виски, пытаясь разбудить чужую память. В сырых, продуваемых балтийскими ветрами бесконечных коридорах циклопического Гатчинского дворца, где его отец, император-богатырь Александр III, прятал семью от бомбистов-народовольцев? На сквозняках роскошных петербургских балов, где золотая молодежь кутила до утра, запивая ледяное шампанское горячим кофе? Или чахотка всегда, словно мина замедленного действия, спала в этой пресловутой «голубой крови», ожидая малейшей слабины рафинированного организма?

Георгий с силой растер лицо ладонями, отгоняя остатки сна. Сон был на удивление плотным, тяжелым, перенасыщенным красками и осязаемым до мельчайших, пугающих деталей.

Ему снилось море. Не холодная, свинцовая Балтика, а густо-синее, слепящее ультрамарином южное море, усыпанное острыми солнечными бликами. Оно пахло солью, водорослями, нагретыми на солнце тиковыми палубами и угольным дымом. И корабли — странные, неуклюжие левиафаны переходной эпохи, детища инженерного компромисса. Огромные черные бронированные туши, над которыми одновременно возвышались и желтые, изрыгающие едкий смог трубы, и высокие, тянущиеся к небу мачты с густой, сложной паутиной такелажа. Эпоха пара уже наступила, но эпоха паруса еще не желала сдаваться.

А потом картинка резко сменилась, словно кто-то переключил слайд в волшебном фонаре. Залитый безжалостным полуденным солнцем южный портовый город, террасами спускающийся к лазурной воде. Узкие, вымощенные истертым камнем улочки, ослепительно белые стены домов, укрытые бордовой черепицей. Густой, бьющий в нос запах жареной в масле рыбы, чеснока, переспелых лопнувших апельсинов и дешевого вина.

И девушка.

Хохочущая местная девчонка с непокорной копной иссиня-черных кудрей. Гладкая оливковая кожа на открытых плечах, огромные, влажные темные глаза, пухлые губы. В ней было то сбивающее с толку сочетание цветущей юности и откровенной, бьющей через край, первобытной порочности, которой не сыщешь в чопорных фрейлинах Зимнего дворца. У нее были горячие, быстрые, цепкие руки простолюдинки и сладкий вкус терпкого молодого вина на губах. Она смеялась, запрокидывая голову, убегая от него по залитым солнцем ступеням каменной набережной, а он догонял ее. Он помнил, как билось его сердце, помнил пьянящую, звенящую легкость в своем сильном, еще не тронутом тлением болезни теле…

Георгий резко тряхнул головой, сбрасывая наваждение, словно собака — воду.

Стоп.

Он никогда не был в Италии или Греции. Ни в своей прошлой, оборвавшейся под ударом дрона-камикадзе в украинской грязи жизни, ни тем более сейчас, проснувшись в теле чахоточного великого князя. В прошлой жизни он месил пыль сирийских дорог, мерз в окопах под Донецком, глотал песок на полигонах. Но Средиземное море, залитые солнцем набережные, беззаботный смех и хохочущие черноглазые итальянки? Нет. Такого в его сухом, исчерканном штампами личном деле не значилось.

— Это не мои воспоминания, — хрипло, но предельно твердо произнес он вслух, глядя в полумрак комнаты, на золоченые корешки книг в шкафу.

Озарение ударило в голову, как разряд электрического тока, заставив волосы на затылке зашевелиться. Это была память цесаревича. Память мозга, физических нейронов прежнего хозяина этого тела, которые никуда не исчезли после вселения нового разума.

Перед глазами снова, с фотографической четкостью, вспыхнул силуэт корабля из сна. Черный, хищный борт, белоснежные надстройки, три изящные мачты и две громоздкие трубы. Броненосный фрегат «Память Азова».

Ну конечно! Знаменитое Восточное путешествие 1890–1891 годов. Как же он мог забыть курс истории? Они отправились туда вместе со старшим братом, наследником Николаем Александровичем — будущим Николаем II. Шли через Средиземное море, мимо пирамид Египта, через раскаленный Суэцкий канал — в экзотическую Индию, на Цейлон. Это был не боевой поход, а настоящий плавучий дворец, полный скучающей свиты, надменных генералов-воспитателей и золотой молодежи. Демонстрация флага и попытка расширить кругозор будущих правителей Империи.

Именно в том злополучном плавании, где-то в душном, малярийном Бомбее, прежний Георгий подхватил тяжелую лихорадку. Ослабленный морской качкой и непривычным климатом организм дал фатальный сбой, годами дремавший в крови туберкулез пошел в стремительное наступление. Наследника, харкающего кровью, спешно списали на берег и отправили лечиться обратно в Россию, лишив шанса дойти вместе с братом до Японии, где Ники получит саблей по голове от фанатика-городового.

Но до удушливой Индии была Европа. Греция, порт Пирей, австро-венгерский Триест, Неаполь…

Георгий медленно откинулся на пуховые подушки, заложив руки за голову. Он чувствовал, как размеренно, гулко, без пугающих аритмичных сбоев колотится в груди обновленное сердце.

Значит, его сознание, жесткий, прагматичный разум выжившего в мясорубке XXI века профессионального солдата, не выжгло личность изнеженного великого князя без остатка. Физические связи мозга, хранящие весь жизненный опыт, все знания и рефлексы прежнего Георгия, остались целы. Он не просто влез в чужой исторический костюм, как актер на сцене. Он получил полный, неограниченный доступ к «жесткому диску» Наследника Российского престола.

Он прикрыл глаза и попытался осознанно потянуть за эту тонкую ментальную ниточку.

Английский язык… Он лишь подумал об этом, и фразы всплыли в уме мгновенно, легко, с безупречным, рафинированным оксфордским акцентом, который вбивали в великих князей лучшие гувернеры-британцы. Французский… Как родной, даже легче русского, с изящным парижским грассированием.

Затем он мысленно прошелся по Зимнему дворцу. Изумительно. Он «помнил» расположение анфилад, тайных лестниц, помнил, как пахнет мастика на паркете в Георгиевском зале. Он знал сложнейший придворный протокол приветствий, помнил наизусть запутанную паутину родственных связей с половиной монарших дворов Европы. Дядя Вилли в Берлине, бабушка Виктория в Лондоне… Он знал в лицо министров: хитрый, лисий прищур Витте, сухое, напоминающее пергаментный череп лицо обер-прокурора Победоносцева, благообразную седину военного министра Куропаткина.

И эта итальянская девчонка в Триесте, с которой молодой, еще здоровый великий князь успел согрешить в короткой увольнительной на берег, пока строгие дядьки-наставники из свиты отвернулись к буфету с шампанским. Как ее звали? Бьянка? Кармела? А не она ли, одарив его горячим поцелуем, передала августейшему юноше палочку Коха, навсегда перечеркнув его судьбу? Впрочем, теперь это не имело никакого значения.

— Спасибо за щедрое наследство, Ваше Императорское Высочество, — криво, одними уголками губ усмехнулся Георгий, обращаясь к призраку прежнего себя, навсегда растворившемуся в его собственном подсознании. — Обещаю, твоя память и твои знания не пропадут даром.

Это открытие меняло всё. Это был даже не козырь — это был джокер в рукаве. Теперь у него был не только безжалостный, кровавый опыт войны будущего, но и идеальная, непроницаемая маскировка для настоящего. Никто — ни врачи, ни охрана, ни министры, ни даже родная мать — не заподозрит в нем чужака, самозванца из другого столетия. Он знал, как именно нужно улыбаться маменьке-императрице Марии Федоровне, чтобы смягчить ее гнев. Знал, как правильно держать десертную вилку на дипломатическом приеме, и на какие политические мозоли нужно давить в непринужденном светском разговоре со свитскими генералами.

Георгий встал с кровати и босиком подошел к окну. Солнце наконец вырвалось из-за горных пиков, заливая комнату ярким, слепящим золотом.

Он смотрел на просыпающийся мир и думал о стране, которая лежала за этими горами. Российская Империя начала двадцатого века. Исполин с глиняными ногами. Внешне — слепящее великолепие, золото эполет, хруст французской булки, балы, шампанское рекой, лучшие в мире писатели и композиторы. А под этим тонким слоем сусального золота — чудовищная, дремучая нищета миллионов крестьян, которых через пару лет начнут сгонять в города, превращая в озлобленный пролетариат. Гнилая, насквозь коррумпированная бюрократия. Бездарные генералы, готовящиеся к войнам прошлого века.

Он стоял у окна в 1899 году. Часы уже тикали. Совсем скоро — нелепая, позорная бойня с Японией. Цусима, где на дно пойдут броненосцы, похожие на его «Память Азова». Потом кровавое воскресенье 1905 года. А потом — катастрофа Первого августа 1914-го, когда этот огромный, неповоротливый корабль империи на полном ходу влетит на рифы мировой войны, чтобы развалиться на куски и утонуть в крови гражданской междоусобицы. Семья Романовых, его нынешняя семья — эти милые, благовоспитанные люди, слепые к реальности, — будут сметены первыми.

Георгий сжал кулаки так, что побелели костяшки пальцев.

Болезнь отступила. Знания и память были при нем. Статус Наследника открывал любые двери. Адаптация закончена.

Он обернулся и посмотрел на свое бледное лицо в зеркале. Кого благодарить за эту вторую жизнь? Бога, в которого он на войне то верил, то проклинал? Слепой случай? Всплеск пространственно-временного континуума? Он не знал.

— Неважно, кто сдал мне эти карты, — тихо произнес он, глядя прямо в глаза своему отражению. Взгляд был спокоен и холоден, как сталь штыка. — Важно то, как я их разыграю. Я не спаситель отечества и не святой мученик. Я просто солдат, которому дали приказ удержать высоту. И я ее удержу. Чего бы мне это ни стоило.

Он отвернулся от зеркала и потянулся к звонку, чтобы вызвать камердинера. Пора было начинать свою игру. Настоящую игру, ставкой в которой была судьба одной шестой части суши.