Глава 5

Запах лука и вечности

Абас-Туман встретил их ослепительным, режущим глаза горным солнцем, которое щедро заливало узкое ущелье, выхватывая из утренних теней остроконечные пики Кавказа. Воздух здесь был совершенно особенный — густой, почти осязаемый, до краев настоянный на терпкой хвое многовековых сосен, елей и гигантских пихт, обступавших этот затерянный курорт плотным, непроницаемым изумрудным кольцом.

Георгий шел по тщательно выметенной гравиевой тропе, с наслаждением втягивая этот воздух полными легкими. В нем не было ни капли той удушливой, промозглой, гнилостной петербургской сырости, которая десятилетиями разъедала легкие Романовых, превращая могучих потомков Петра Великого в бледных, харкающих кровью неврастеников. Не было здесь и приморской липкости крымской Ливадии, где воздух казался тяжелым, как мокрый бархат. Местный кислород был сухим, кристально чистым и удивительно легким, с легким морозным покалыванием. Казалось, его можно было не просто вдыхать, а пить большими глотками, как ледяную, ломящую зубы воду из стремительного горного ручья. И с каждым таким вдохом Георгий физически ощущал, как в его обновленном теле, словно в паровозной топке, разгорается пламя жизни. Болезнь отступала, сдавая свои позиции под натиском чудовищной, первобытной воли нового хозяина этого хрупкого тела.

Он шел уверенно, мерно печатая шаг, инстинктивно выбирая оптимальную траекторию, как привык делать это на заминированных тропах Донбасса и Сирии. Спина была прямой, сутулость, свойственная чахоточным больным, исчезла без следа.

Позади, на строго положенной по уставу дистанции ровно в два шага, бесшумно, как рысь, следовал урядник Степан Котов. Молодой казак больше не выглядел испуганным или растерянным. За эти несколько дней он, с поразительной крестьянской сметкой, уловил перемену в своем Августейшем шефе. Если раньше конвойные смотрели на Цесаревича с жалостливым снисхождением, как на обреченного, хрустального мальчика, которого нужно уберечь от лишнего дуновения ветра, то теперь всё изменилось. Котов нутром, животным инстинктом воина почувствовал в Георгии вожака. В новом, резком, лишенном великосветской манерности тоне Наследника, в его тяжелом, немигающем взгляде, в скупых, расчетливых движениях угадывалась скрытая, стальная пружина. И теперь в серых, ясных глазах казака читалась лишь абсолютная, фанатичная готовность выполнить любой приказ — даже если этот приказ будет означать поход на пулеметы.

— Хорошо здесь, Степан, — не оборачиваясь, бросил Георгий, нарушая тишину утреннего леса. Голос его звучал ровно, без одышки. — Высота приличная, больше тысячи метров над уровнем моря. Давление стабильное, влажность умеренная. Идеальный плацдарм для восстановления сил и подготовки к броску.

— Так точно, Ваше Императорское Высочество, — немедленно, с готовностью отозвался Котов, чуть ускоряя шаг, чтобы слышать лучше. Лицо его озарилось почтительной улыбкой, от которой в уголках глаз собрались лучистые морщинки. — Места здесь самые что ни на есть знатные. Благодатные. Кавказ — он, батюшка, силу дает огромную. Только силу эту взять уметь надо, ежели его понимать и не гневить. Горы слабаков не терпят, они их сбрасывают. А вас, Ваше Высочество, гора приняла. Прямо на глазах расцветаете, Господь свидетель!

Георгий усмехнулся одними губами. «Гора приняла». Как же просто всё устроено в головах этих людей. И как сложно всё было на самом деле.

Тропа виляла между исполинскими стволами, уводя их всё выше по склону. Георгий шел и размышлял. Эти утренние прогулки стали для него временем стратегического планирования. Мысли неизбежно возвращались к семье и к той колоссальной, набравшей инерцию махине, которая называлась Российской Империей начала двадцатого века.

Романовы. Блистательная династия, правящая шестой частью суши. Семья, в которой он теперь состоял по праву крови. Георгий анализировал их безжалостно, как анализируют донесения разведки о диспозиции войск противника. Его покойный отец, Император Александр III, прозванный Миротворцем. Могучий мужик с медвежьей хваткой, который гнул подковы и останавливал крушение поезда на своих плечах. Он заморозил Россию. Жестко, безжалостно загнал в ледяной панцирь реакций все те социальные процессы, которые вскипали в Европе. «Россия для русских и по-русски» — хороший лозунг, понятный. Но Александр заморозил болезнь, а не вылечил ее. Он оставил империю в состоянии напряженного покоя, передав этот заминированный ледник своему старшему сыну.

А что же Ники? Брат Николай, нынешний Государь Император. Георгий глубоко вздохнул, вспоминая добрые, водянистые, трагические глаза Николая Второго. Интеллигентный, прекрасно воспитанный, глубоко верующий человек. Идеальный полковник гвардии, великолепный семьянин… и абсолютно катастрофический, некомпетентный политик для той эпохи, в которой он оказался. Николай жил в выдуманной, сусальной России. Он искренне верил в неразрывную, мистическую связь Самодержца и богоносного народа. Он верил, что крестьяне в лаптях безмерно любят своего Царя-батюшку.

«Святая наивность, — с горечью думал Георгий, машинально сбивая стеком сухую сосновую шишку с тропинки. — Народ любит силу и справедливость. А когда через пять лет в Маньчжурии бездарные генералы положат десятки тысяч мужиков за непонятные интересы лесозаготовительных концессий, этот „богоносный“ народ возьмет в руки вилы и топоры. А потом Кровавое воскресенье, когда в этот самый народ начнут палить залпами у Зимнего дворца».

Проблема была не в том, что революционеры были сильны. Проблема заключалась в том, что элита империи была чудовищно слаба и оторвана от реальности. Великие князья, флигель-адъютанты, блестящие гвардейские офицеры, министры в расшитых золотом мундирах — все они жили в уютном, изолированном аквариуме. Они обсуждали достоинства французских актрис, строили виллы на Ривьере, интриговали из-за придворных должностей, совершенно не замечая, что под полом их роскошных дворцов уже заложена гигантская пороховая мина социального неравенства. Крестьянское малоземелье, дикие условия труда на путиловских заводах, коррупция в интендантстве, национальные окраины, готовые полыхнуть при первой искре…

Российская Империя была подобна великолепному, сияющему огнями кораблю «Титаник», который на полном ходу несся в ледяную мглу. А на капитанском мостике стояли приятные, образованные люди, которые спорили о том, какой вальс должен играть оркестр в первом классе.

«Я не могу остановить этот корабль в одиночку, — холодно констатировал Георгий. — Но я могу попытаться вырвать штурвал. Или, по крайней мере, заранее заминировать айсберг».

Тропинка вывела их на небольшую, залитую светом поляну, где среди деревьев притаилась церковь святого благоверного князя Александра Невского. Это был не помпезный столичный собор, давящий своим мраморным великолепием, а скромный, но удивительно изящный деревянный храм. Сложенный из кавказской пихты, украшенный искусной, кружевной резьбой по дереву, он казался естественным продолжением этого древнего леса, словно вырос из земли вместе с соснами. Здесь, в звенящей тишине гор, вдали от интриг двора, Георгий чувствовал себя гораздо спокойнее и увереннее.

Они подошли к резному крыльцу. Котов остался снаружи, вытянувшись в струну у входа, а Георгий снял фуражку и шагнул в прохладную полутьму.

Внутри церкви царил густой, умиротворяющий полумрак, который прорезали лишь тонкие, диагональные лучи золотистого света, падающие из узких, высоких окон. В этих снопах света лениво танцевали мириады пылинок. Пахло так, как пахнет только в старых русских церквях: горьковатым, въедающимся в кожу ладаном, сладковатым топленым воском, сухой древесиной и легкой сыростью. Тишина была такой глубокой, плотной и всепоглощающей, что отчетливо слышалось мягкое потрескивание фитилей у редких свечей, горящих перед ликами святых.

Георгий не спеша прошел по скрипучим половицам к центральному деревянному иконостасу. Его движения были скупыми, лишенными театральной экзальтации. В своей прошлой жизни он не был фанатично верующим человеком, выстаивающим долгие часы на службах. Война быстро выветривает из головы иллюзии о добром дедушке на облаке, который следит за каждой пулей. Но там, в сирийской «зеленке», под разрывами мин и жужжанием смертоносных дронов, убежденных атеистов тоже не наблюдалось. Солдатский опыт приучил его к холодному, прагматичному уважению к тем высшим силам, что стоят за гранью человеческого понимания. Кто-то называл это Богом, кто-то — Судьбой, кто-то — Матрицей. Георгий называл это Высшим Командованием.

Он взял тонкую восковую свечу, поджег ее от лампадки и аккуратно поставил в песочник у храмовой иконы своего небесного покровителя — князя Александра Невского. Замер на мгновение, вглядываясь в потемневший от времени лик.

С иконы на него смотрели не скорбные, всепрощающие глаза мученика, а жесткие, умные, проницательные глаза воина и государственного мужа. Глаза человека, который когда-то стоял перед невозможным выбором: биться с Западом на Чудском озере и униженно кланяться Востоку в Золотой Орде, чтобы сохранить самое главное — саму суть Руси.

«Ну здравствуй, Тезка, — мысленно, без лишнего пафоса, как офицер к старшему по званию, обратился Георгий к святому князю. — Помоги мне не завалить эту операцию. Времени у меня в обрез. Пять лет до японской бойни, пятнадцать — до мировой мясорубки. Врагов вокруг больше, чем патронов в цинках, а союзников пока — один казак у дверей. Мне нужно перевернуть эту чертову историю с головы на ноги, выломать ее из колеи, ведущей в пропасть. Дай мне ясность ума. Дай мне холодное сердце. И дай мне удачу, ту самую, солдатскую, без которой любые планы генштаба — просто бумага».

Он перекрестился — жест вышел автоматическим, выверенным, память тела прежнего Цесаревича сработала безукоризненно — и негромко прочел короткую молитву, слова которой сами, гладко и без запинки, всплыли со дна подсознания.

Внезапно величественную, намоленную тишину храма нарушил торопливый, тяжелый топот кованых сапог и громкий хлопок открывшейся двери в алтарной части. Из бокового придела, отчаянно путаясь в длинных полах выцветшей рясы, почти выбежал невысокий, весьма плотной комплекции священник — местный настоятель, отец Константин.

Вид у батюшки был в высшей степени комичный и перепуганный. Его густая, с проседью борода была нелепо всклокочена, словно он только что спал лицом в подушку, ряса застегнута не на те пуговицы, а широкое, добродушное лицо густо раскраснелось от бега и смущения.

— Ваше… Ваше Императорское Высочество! Батюшка Царевич! Простите великодушно, ради Самого Христа! — запыхавшись, громким шепотом воскликнул священник, с разбегу замирая в глубоком, поясном поклоне, так что едва не коснулся лбом пола. — Не ждал, грешным делом, никак не чаял в столь ранний час! Думал, вы почивать изволите по нездоровью вашему!

Когда отец Константин наконец со стоном выпрямился, до Георгия долетела густая, плотная и совершенно недвусмысленная волна запаха. И это не был тонкий аромат афонского ладана, мирры или благовонных масел. От батюшки, на всю тихую церковь, одуряюще и невероятно вкусно пахло жареным луком. Видимо, внезапное появление высокого гостя прервало весьма основательный, плотный провинциальный обед.

Георгий невольно хмыкнул. Он почувствовал, как напряжение последних дней отпускает его. Столичный князь, пожалуй, презрительно бы скривился от такого вопиющего нарушения храмового благолепия, брезгливо прикрыв нос надушенным платком. Но Георгий был солдатом. А запах жареного лука и горячей еды был для любого солдата запахом жизни, домашнего уюта, мирного тыла, запахом самой земли, ради которой они ложились под пули.

Он опустил глаза, пряча искреннюю улыбку в высокий воротник своего глухого суконного мундира.

— Что, обедали, отец Константин? — спросил Георгий совершенно спокойно, глядя прямо в испуганные, бегающие глаза священника.- Не помешал я?

Тот от этого простого, лишенного аристократической надменности тона покраснел еще гуще, став похожим на переспелый помидор. Он начал суетливо, дрожащими пальцами оправлять тяжелый серебряный крест на груди.

— Искушение, Ваше Императорское Высочество… Каюсь, грешен! Матушка моя, Пелагея Ивановна, сподобилась картошечки с луком да с грибочками поджарить, солеными груздями… Пост ведь на дворе, великий… Виноват, не доглядел за временем, не успел облачиться по форме! Уж не прогневайтесь, Ваше Высочество, не велите казнить!

— Не извиняйтесь, отец Константин, — Георгий ободряюще, по-свойски кивнул священнику. — Запах добрый. Домашний, настоящий. Это хорошо, что матушка о вас заботится. Человеку служащему силы нужны.

Священник замер, моргая. Он явно ожидал громогласного разноса, жалобы Синоду и немедленного снятия с прихода за неуважение к Особе Императорской Фамилии, а вместо этого Наследник престола разговаривал с ним просто, как старший офицер с толковым прапорщиком.

Георгий медленно обвел взглядом потемневшие деревянные своды, скромное, но сделанное с душой убранство церкви. — Послушайте меня внимательно, отче. Помолитесь за меня сегодня на вечерне. Особо помолитесь. Мое исцеление, которое здесь происходит, — это не просто смена климата. Это настоящее чудо Господне. Мне дан второй шанс. И для этого шанса мне потребуется много, очень много сил. Понимаете?

Отец Константин, всё еще источающий вокруг себя сытный луково-грибной дух, часто-часто, с искренней готовностью закивал головой, прижимая руки к груди. В его глазах блеснули слезы. — Всё сделаем, Ваше Высочество! Всю ночь на коленях простою, обет даю! Вся обитель наша, весь Абас-Туман за вас молиться будет! Вы только живите, батюшка Цесаревич, надежда вы наша!

— Вот и славно. Договорились, — Георгий развернулся к выходу, надевая фуражку. Полы его длинной шинели взметнули пыль на паркете. — Котов! За мной. Воздухом надышались, Богу помолились, пора и за земные дела приниматься.

Выходя из прохладной церкви на залитое ослепительным солнцем крыльцо, Георгий снова, полной грудью, вдохнул прозрачный, звенящий горный воздух. Процесс исцеления действительно шел полным ходом, организм работал, как отлаженный часовой механизм. Ноги держали крепко, шаг был пружинистым, а разум — ледяным и ясным, как клинок.

Абас-Туман оказался идеальным местом. Не тихим, роскошным хосписом для умирания последнего великого князя, каким его задумали в Петербурге, а скрытым от посторонних глаз инкубатором для перерождения нового, жесткого лидера. Здесь, вдали от ядовитых столичных сплетен, он мог сформировать свой штаб и подготовить почву.

Ему не нужны были лицемерные петербургские сановники в шелковых цилиндрах, думающие только о своих карьерах. Этот нелепый инцидент в храме почему-то окончательно расставил всё по своим местам в его голове. Запах жареного лука, исходивший от растерянного провинциального батюшки, простота казака Котова — всё это придало Георгию уверенности в правильности выбранного вектора.

Здесь, в глубинке, в настоящей России, которая пахла землей, потом, луком и лошадьми, люди были проще, прямее и честнее. А значит, именно здесь, опираясь на них — на казаков, на армейских офицеров, на промышленников из купцов, на таких вот священников, — он начнет собирать свою армию. Союзников для грядущей схватки с двадцатым веком нужно искать не на паркетах Зимнего дворца, а на пыльных дорогах Империи. И он их найдет.