Глава 6

Атаманский гамбит

Телеграмма пришла вечером, в тот самый час, когда густые, почти осязаемые тени от гигантских кавказских пихт уже длинными, холодно-синими полосами легли на тщательно выметенные гравиевые дорожки Абастумани. Воздух стремительно остывал, наполняясь терпкой горечью хвои и влажным дыханием близкого ущелья.

Георгий стоял у окна своего кабинета, когда дежурный адъютант, звеня шпорами, несмело переступил порог. В руках офицера, на небольшом серебряном подносе, лежал плотный конверт. Руки молодого поручика едва заметно дрожали — телеграммы из Петербурга, да еще с личным вензелем Вдовствующей Императрицы, редко предвещали спокойную жизнь.

Георгий небрежно взломал тяжелую сургучную печать, развернул плотный лист гербовой бумаги и подошел поближе к свету шипящей керосиновой лампы. Текст был краток, телеграфные строчки выбиты ровно и сухо:

«Радуемся твоему чудесному исцелению. С нетерпением ждем в Гатчине. Ники шлет самые теплые поздравления. Мамá».

Он перечитал этот куцый текст дважды. Бумага тихо хрустнула в его пальцах. «Ждут с нетерпением». За этими скупыми словами скрывалась железная, удушающая хватка. Георгий прекрасно понимал, кто именно стоит за этим посланием. Мамá. Вдовствующая Императрица Мария Федоровна, урожденная датская принцесса Дагмар. Миниатюрная женщина с проницательными, холодными глазами, которая после смерти своего мужа, императора-богатыря Александра III, стала истинным, негласным правителем огромной империи. Она крепко держала в своих маленьких ручках в лайковых перчатках и слабовольного старшего сына Ники, и министров, и весь блистательный двор.

Георгий прикрыл глаза, погружаясь в размышления. Семья Романовых… Какая трагическая, ослепленная собственным величием династия. В прошлой жизни он читал о них сухие строчки учебников, видел выцветшие фотографии. Теперь же он чувствовал их кровь в своих венах, помнил запахи их парфюма, слышал их голоса. Они искренне любили Россию, но любили ее как красивую, дорогую вотчину, как фамильное поместье. Они не желали видеть, что на дворе стоит канун двадцатого века — века стали, электричества, пулеметов Максима и массовых идеологий. Империя трещала по швам от социальных противоречий. Крестьяне задыхались от малоземелья, рабочие гнили в бараках при заводах, интеллигенция упивалась бомбистами и террором. А в роскошных залах Зимнего и Гатчины по-прежнему играли вальсы Штрауса и обсуждали, какой полк должен идти первым на параде.

Они ждали в Гатчине выздоровевшего мальчика. Послушного, меланхоличного младшего брата, который покорно вернется в свою золотую клетку, займет положенное место в тени императорского трона, будет мило улыбаться на балах, изредка тихо кашлять в батистовый платок и ни во что не вмешиваться.

«Они еще не знают, — усмехнулся про себя Георгий, комкая телеграмму и бросая ее на стол. — Они не знают, что к ним едет совершенно чужой человек. Человек, знающий истинный, горький вкус пороха, запах горелого человеческого мяса и точную цену их будущих фатальных ошибок. Я не собираюсь стоять в тени и ждать Ипатьевского подвала».

— Собирайся, Василий, — резко, не оборачиваясь, бросил Георгий стоявшему у дверей камердинеру. — Поднимай людей. Выезжаем в Тифлис завтра на рассвете. И прикажи подать мой мундир. Тот, что без орденов, походный.

Началась суета. По коридорам дворца заметались свитские офицеры, застучали кованые сапоги вестовых, захлопали сундуки.

Тифлис встретил кортеж Цесаревича через несколько дней. Город обрушился на Георгия одуряющей смесью красок, звуков и запахов. Древняя столица Кавказа, перекресток цивилизаций, где восточные базары с ароматами специй, жареного мяса и конского пота соседствовали с европейскими бульварами и помпезными казенными зданиями. Колокола православных храмов били торжественный, густой благовест. На вокзальной площади, вытянувшись в струну, стоял парадный строй из сотни кубанских казаков личного конвоя. Их черкески, расшитые серебром газыри и обнаженные шашки сверкали под безжалостным южным солнцем.

Главноначальствующий гражданской частью на Кавказе, генерал-адъютант князь Григорий Сергеевич Голицын, лично встречал Августейшего гостя у перрона. Это был вельможа старой, николаевской закалки — высокий, грузный, с роскошными седыми бакенбардами и грудью, сплошь усыпанной крестами и звездами. Князь явно был готов исполнить роль заботливого дядюшки: он ожидал увидеть бледную, изможденную тень Наследника, которого придется поддерживать под локти при выходе из кареты.

Но Голицын замер, растерянно моргнув, когда дверца экипажа распахнулась, и на брусчатку, отстранив руку услужливого лакея, легко, по-кошачьи пружинисто выпрыгнул подтянутый молодой человек. Лицо Георгия больше не напоминало восковую маску покойника; оно обветрилось, приобрело легкий загар, а глаза… Князь Голицын, прошедший не одну военную кампанию, поежился под этим цепким, тяжелым, пронизывающим насквозь взглядом. Так смотрели люди, привыкшие отдавать приказы под картечью.

— Ваше Императорское Высочество… — Голицын с достоинством склонился в глубоком поклоне, пряча неподдельное изумление за протокольной улыбкой. — Весь Кавказ скорбит о вашем скором отъезде, но ликует о вашем чудесном здравии. Позвольте выразить… Парадный обед в вашу честь уже накрыт в резиденции, лучшие люди города ждут…

— Благодарю вас, князь, но давайте сегодня обойдемся без долгих церемоний, — голос Георгия прозвучал сухо, с металлической, командирской ноткой, отрезая все заготовленные витиеватые речи. — Я признателен Кавказу за гостеприимство, но у меня крайне мало времени. Обед — не более часа. Завтра утром — поезд. Прошу дать соответствующие распоряжения начальнику дороги.

На вечернем приеме Георгий вел себя безупречно, словно играя блестяще заученную роль. Физическая память «прежнего» хозяина тела не подвела: он грассировал по-французски, непринужденно улыбался пышным, усыпанным бриллиантами местным дамам, со знанием дела обсуждал тонкости псовой охоты с седыми генералами. Но за этой светской маской непрерывно работал холодный, расчетливый компьютер аналитика. Георгий сканировал зал. Он вглядывался в лица, ловил интонации, фиксировал подобострастные взгляды и завистливые перешептывания. Он оценивал этих людей не как подданных, а как материал. Кто из них может стать опорой в грядущей буре? Кто — трус и продаст за лишнюю звезду на эполеты? А кто — просто балласт, который придется безжалостно выбросить за борт?

На следующее утро на перроне Тифлисского вокзала шипел паром особый литерный состав. Это был шедевр технической мысли и роскоши — купейные вагоны, украшенные двуглавыми орлами, сверкающие свежим синим лаком, надраенной медью и огромными зеркальными стеклами.

Едва поезд тяжело вздрогнул, лязгнул буферами и, набирая ход, покатился на север, увозя Наследника прочь от гор, Георгий прошел в свой кабинет-салон. Он раздраженно отмахнулся от суетящегося камердинера Василия, который уже нес серебряный поднос с горячим шоколадом и бисквитами.

— Вон, — коротко бросил Георгий. — И позови ко мне урядника Котова. Одного. В коридоре выставить часового, никого не пускать, пока не вызову.

Когда Степан Котов несмело шагнул в салон, он выглядел непривычно потерянным. Одно дело — сопровождать цесаревича на горных тропах Абастумани, быть при деле, на ветру и на коне, и совсем другое — оказаться в этом дворце на колесах, где стены обиты тисненым лионским шелком, на полу лежат ковры толщиной в палец, а в углах мягко светятся электрические плафоны. Казак снял папаху и замер у двери, боясь лишний раз ступить кованым сапогом на роскошный ковер.

— Садись, Степан. Проходи, не стесняйся, — Георгий указал на массивное кресло, обитое бордовым бархатом, напротив своего стола. — Расслабься. Это не допрос и не смотр. Это разговор.

Котов осторожно, словно кресло было заминировано, присел на самый краешек, нервно поправив тяжелую портупею с шашкой.

— Рассказывай мне, Степан. Только не по уставу, не теми гладкими словами, которыми меня генералы кормят, а по совести, — Георгий подался вперед, скрестив руки на столе. — Как на самом деле живет Войско Донское? Как станицы дышат?

Котов сглотнул, опустил глаза на свои руки, покрытые ссадинами от поводьев, потом поднял взгляд на Наследника. В глазах Георгия не было высокомерия — только жесткое, требовательное внимание.

— Да как живут, Ваше Императорское Высочество… — урядник тяжело вздохнул, и официозная шелуха начала слетать с него. — Трудно живут, если правду сказать. Земли маловато стало, батюшка. Население в станицах растет, сыновей много, а наделы казачьи всё дробят да делят. Паи мельчают. Казак-то, он ведь к земле намертво привязан, он хлебороб в первую голову. А служба наша — дело государево, почетное, спору нет, святое дело. Но больно разорительное.

Степан потеплел, заговорил быстрее, забывая о роскоши вагона. — Ведь как у нас заведено? Коня строевого сам справь. Да не абы какую клячу, а чтоб комиссию прошел! Шашку, винтовку, седло, мундиры на каждый сезон, шинель — всё за свой кошт покупай. Это ж какие деньжищи нужны! Иной раз отцу приходится последнюю пару волов со двора свести, чтоб сына на службу собрать. А дома хозяйство на ком остается? На бабах да на стариках. Мужики-то в полках. Вот и беднеют станицы. Обида есть, Ваше Высочество. Не бунт, упаси Боже, казак Царю верен до последней капли крови! Но обида на чиновников петербургских, что земли наши под заводы да железные дороги отрезают — имеется.

Георгий слушал предельно внимательно, не перебивая, лишь изредка делая короткие, резкие пометки в маленьком кожаном блокноте. Он знал эту историю. Он знал, чем закончится эта земельная теснота и нищета через два десятилетия. Он знал о страшном, кровавом расказачивании, о директиве Свердлова, о тысячах казаков, зарубленных в оврагах, о сожженных станицах и уничтожении целого сословия. Кавказская и Донская армии станут ядром Белого движения, но будут преданы и раздавлены.

Он задавал Котову точные, бьющие в цель вопросы. О системе снабжения, о настроениях молодежи, о том, что шепчут урядники и вахмистры по вечерам у костров в летних лагерях, кого из атаманов уважают, а кого презирают за казнокрадство. Котов, поначалу запинавшийся, вскоре разошелся вовсю. Он нутром, инстинктом станичника чувствовал — этому необычному Наследнику не нужны красивые, прилизанные рапорты с сургучными печатями. Ему нужна голая, неприглядная правда.

— Значит так, Степан, — Георгий резко захлопнул блокнот. Звук прозвучал в тишине купе, перекрывая стук колес. — В Санкт-Петербург мы приедем не сразу.

Котов удивленно поднял выцветшие на солнце брови.

— Расписание императорского поезда мы подправим. Телеграфисты пошлют нужные депеши. Мы сделаем остановку в Новочеркасске, — голос Георгия был спокоен, но не терпел возражений. — И задержимся там на пару-тройку дней.

— В столице Войска Донского⁈ — ахнул урядник, едва не вскочив с кресла. — Ваше Высочество, батюшка! Так там же приема не готовили! Наказной атаман не предупрежден, конвой не собран, квартиры не готовы… Это ж какой переполох будет!

— Вот и отлично, — холодно, без тени улыбки произнес Георгий. — Внезапность — лучшее оружие. Если я по праву рождения ношу титул Атамана всех казачьих войск, то сам Бог велел мне увидеть своих людей не на вышколенном параде в Красном Селе, где все лошади намыты шампунем, а дома. В их естественной среде. Мне нужны контакты, Степан. Настоящие, живые нити. Мне нужны те люди, вахмистры, офицеры, старейшины, которые пойдут за своим Атаманом не потому, что он брат правящего Царя, а потому, что он их понимает. Потому что он — свой.

Георгий откинулся на спинку кресла, переведя взгляд в широкое окно. За стеклом, в сизых сумерках, быстро мелькали пейзажи предгорий, редкие хутора, желтые огоньки керосиновых ламп в крестьянских окнах. Огромная, спящая страна.

«Сначала — казаки, — быстро и четко рассчитывал он про себя. — Это мой единственный легальный силовой ресурс на данном этапе. Это моя будущая преторианская гвардия, моя опричнина. В Питере будет бой, тяжелая, грязная подковерная война с министрами, с маменькой, с либералами и консерваторами. И мне нужно, чтобы за моей спиной стояли не напомаженные паркетные флигель-адъютанты, умеющие лишь щелкать каблуками, а люди, умеющие рубить лозу, держать шашку и не кланяться пулям».

— Готовь людей, Котов. Думай, вспоминай имена, — тихо, но веско добавил Георгий, возвращая взгляд на урядника. — Мне нужны надежные. Те, у кого глаза горят, кому за державу обидно. Что в огонь и в воду пойдут по первому моему слову. И запомни: я таких людей без наград и без поддержки не оставлю.

Степан вытянулся в кресле, грудь его колесом подалась вперед. В его ясных глазах вспыхнул тот особенный, фанатичный огонек, которого Георгий у него еще не видел. Это была уже не просто казенная верность присяге, не страх перед поркой. Это была древняя, инстинктивная преданность Вождю, настоящему боевому Атаману, за которым не страшно шагнуть в ад.

— Слушаюсь, господин Атаман, — твердо, с хрипцой ответил казак, впервые назвав его этим древним титулом вместо положенного дворцового обращения. — Пригласи капитана Ермолинского ко мне, — Георгий кивнул на дверь. — Слушаюсь! — Котов вскочил, четко развернулся через левое плечо и вышел.

Через несколько минут в красное дерево двери деликатно постучали. В купе, мягко ступая начищенными сапогами, вошел капитан Николай Николаевич Ермолинский, адъютант Цесаревича.

Это был типичный представитель гвардейской элиты — высокий, статный, с тщательно закрученными усами и идеальным пробором. От него неуловимо, но отчетливо пахло дорогим французским коньяком, сигарами и хорошим шоколадом. Свитские офицеры, привыкшие к праздному времяпрепровождению при больном Наследнике, явно уже начали расслабляться в соседнем салон-вагоне, предвкушая легкую дорогу до столицы.

Георгий смерил вошедшего тяжелым, немигающим взглядом. Этот человек был из другого теста. Придворный. Игрок. Возможно, соглядатай маменьки.

— Прошу вас, Николай Николаевич, присаживайтесь, — Георгий указал на то же кресло, где только что сидел казак. Голос его был ровен, лишен всяких эмоций, как ледяная вода. — Есть разговор к вам. Крайне личного характера.

— Да, Ваше Императорское Высочество, весь внимание, — Ермолинский грациозно опустился в кресло, привычно изобразив на лице выражение почтительной преданности, но в его глазах промелькнула тень легкой тревоги. Он чувствовал напряжение, исходящее от шефа.

Поезд, мерно, гипнотически постукивая колесами на стыках, уносил их на север, во тьму наступающей ночи. Переход из призрачной жизни обреченного, больного юноши в жестокую жизнь безжалостного политического игрока входил в свою решающую, активную фазу. Интриги Гатчины, истерики министров и недовольство матери могли подождать. Казачий Тихий Дон ждал своего Атамана, а Георгий знал, с какой фигуры нужно сделать первый ход на этой великой шахматной доске.