Глава 10 · В СТОЛИЦЕ

6 декабря 1972 года, среда

Поезд «Чернозёмск — Москва» отправляется всегда с первого пути, всегда в двадцать тридцать, и всегда под звуки «Амурских волн». Традиция такая. Почему «Амурские волны», непонятно, но музыка приятная. Играет духовой оркестр. В записи. А в доисторические времена, то есть при Николае Втором, пишут, играли натурально, пожарные Городской пожарной части. Ну, если не было пожара. И вот недавно организовали фирменный поезд «Черноземье» и возродили прежнюю традицию. С музыкой.

Из окна поезда мы смотрели, как плавно и медленно отъезжает перрон. Мы — это я, Бочарова и Стельбова.

В Москву мы ехали по делам. Мне со Стельбовой нужно было обговорить детали постановки «Малой Земли», Стельбовой — быть принятой в Союз Писателей, Стельбовой и Бочаровой — проконсультироваться в ЦИТО по поводу перенесенной Ольгой перелома. Бочарова здесь была и сопровождающей, и в некотором роде медработником. Она хоть и первокурсница, но из семьи врачей в четвертом поколении.

Ольга ехала с отцом, Андрея Николаевича вызвали в Москву по партийным делам, и он со свитой занимали половину восьмого, «обкомовского» вагона. Но Ольге среди партийцев было скучно, и она из отцовского двойного купе перебралась в наше, обыкновенное, четырехместное. В декабре поезд полупустой, но я не хотел других попутчиков и выкупил всё купе. Сорок восемь рубликов в один конец. Впрочем, я притворился, что расходы взял на себя Большой Театр, чем и успокаивал Бочарову. Та непременно хотела заплатить за свое место, но я сказал, что нам, Ольге и мне, командировку оплачивает БТ, а поскольку Ольга едет в отцовском купе, то место как бы и пропадает, чего допускать нельзя. Не по-хозяйски будет.

Мы не шалили. Попили чаю с пирожными, попели тихонько народные песни на три голоса, потом Ольга ушла под присмотр отца, Надежда принялась за учебник физики (пропуск занятий, хоть и согласованный, придется отрабатывать), а я и вовсе улегся спать, с тем, чтобы встать без пятнадцати три — уже выработалась привычка, просыпаюсь без будильника. Неудобно ночь разрывать, зато без крыс. И порой узнаю что-то интересное.

Прибыли по расписанию, в семь утра, на Курский. Ольгу с отцом и его ближайшим помощником увезла черная «Волга» в особую партийную гостиницу, остальные помощники добирались своим ходом в партийную гостиницу попроще, а мы с Надей поехали на метро, в «Россию». Конечно, можно было и на такси, но московское метро само по себе замечательное место, стоит посмотреть. Бочарова вообще была в Москве лишь однажды, в шестом классе. Пусть любуется.

«Россия», конечно, гостиница немаленькая. Большая гостиница, чего уж там. И много надписей на английском. Ресепшн, к примеру.

— Два номера? По броне? На кого броня?

Я протянул свой паспорт. Ресепшионистка раскрыла, скривилась, вернула назад.

— Нет на вас брони.

Ну, понятно. Про эту гостиницу уже много чего рассказывают даже в Черноземске.

Я спорить не стал, просто сказал:

— Сейчас разберусь.

Усадил Надю в кресло, а сам пошел к телефонам-автоматам. Нашел закрытую будочку и набрал заранее известный номер. Номер главного в гостиничном деле человека. Заранее узнал, по ноль девять.

— Кто спрашивает? — сказала секретарша гостиничного человека.

Я — женским голосом — ответил.

— Сию секунду соединяю, — ответила секретарша.

— Я слушаю вас, Иван Павлович — голосом гостиничный человек выразил полное внимание.

— Что там у тебя, мать-мать-мать, творится? Мои гости, понимаешь, мои гости не могут поселиться в твоей, мать-мать-мать, «России». По броне!

— В «России»? Сейчас все улажу, Иван Павлович, фамилию только скажите, на кого броня.

— На Чижика.

— На кого, простите?

— Чижик, это фамилия, ты что, мать-мать-мать, плохо слышишь, мать-мать-мать? — и я оборвал разговор, вернулся к Надежде и сел рядом.

— Сейчас разберутся. Минут через десять, — сказал ей.

Рисковал я самую малость.

В детстве и ранней юности я, подражая маменьке и папеньке в вокализах, развил голос на шесть октав. А еще я научился имитировать чужие голоса. Перед гостями разыгрывал сценки, где был одновременно Тарапунькой и Штепселем, Мировым и Новицким, Шуровым и Рыкуниным, Мироновой и Минакером. У нас были патефонные пластинки с их выступлениями, вот я и научился: «Тарапунька, к нам почта прибыла! Телеграмма, письмо и газета!»

Сейчас я и вспомнил прежние навыки. Нет, не сейчас, загодя. Было предчувствие, что пригодится. Пластинки с голосом Ивана Павловича у меня не было, но я несколько раз слышал его выступления по радио. Большой, даже очень большой начальник, он не чурался давать пространные интервью, и его своеобразный голос я запомнил. А сейчас воспроизвел. Не идеально, но для телефонной трубки сойдет. Ну, а текст, что текст. Рассерженный начальник выговаривает подчиненному, вот какой текст, мать-мать-мать.

Расчет был такой: сейчас большой гостиничный начальник позвонит в «Россию» и накрутит хвост местному начальнику. А местный начальник начнет крутить хвосты администраторам. Ресепшенов в «России» несколько, когда придет черед нашему, я не знал.

Черед пришел через семь минут.

Ресепшионистка чуть не бегом приблизилась к нам. Да никаких чуть, бегом и приблизилась. Извинилась, сказала, что броня нашлась, взяла паспорта, сбегала к стойке, зарегистрировала, вернула паспорта, извинилась, вручила ключи бою, и еще раз извинилась. Служащий, бой лет сорока, подхватил наши чемоданы, донес до номеров, открыл их, показал, что и как и, не дожидаясь чаевых, тихонько удалился.

— Что это было, Чижик? — спросила Надежда.

— Было недоразумение, недоразумение уладили, вот и всё. Теперь к нам со всем почтением.

Номера нам достались хорошие. Во-первых, с видом на Зарядье, во-вторых, две комнаты в каждом номере, и, в-третьих, рядышком.

Думаю, «Большой» заказывал нам номера попроще. Одноместные, но попроще. А это — инициатива дирекции.

— И… И сколько же стоит такой номер?

— Не тревожься, за всё платит Большой Театр, — сказал я, и слукавил. Театр только бронировал, оплачивали сами приезжие. Это же Москва. Хотя… Хотя расплачивался я оперными деньгами, значит, по сути, деньгами Большого Театра.

Надя тут же позвонила (в номере были телефоны) в партийную гостиницу, на коммутатор. Попросила соединить с Ольгой Стельбовой, той, что сейчас приехала из Чернозёмска.

Соединили. Охи, ахи, и минут пятнадцать щебетания. Договорились встретиться в одиннадцать ровно, в вестибюле главного входа в «Россию» — отец дал Ольге закрепленный автомобиль, сам он весь день в партийных делах, и потому в ЦИТО поехать не сможет, но там, в ЦИТО (Центральном Институте Травматологии и Ортопедии), всё договорено на двенадцать часов.

Ну и славно. Есть время привести себя в достойный Москвы вид.

Надя ойкнула и убежала — некогда-некогда. А зачем тогда пятнадцать минут загружала московскую телефонную сеть, если некогда?

Но мы успели и освежиться, и переодеться, и закусить в буфете. На полноценный завтрак времени не хватило, но яйцо под майонезом, телячий язык с зеленым горошком и стакан чая спасает провинциалов.

И ровно в одиннадцать часов восемь минут мы воссоединились с Ольгой.

Я решил поехать с девушками: всё равно делать мне нечего. Декабрьская Москва — не лучшее место для прогулок, особенно когда снег, ветер и морозец в шестнадцать градусов.

Доехали. Девушки пошли в здание, я остался с водителем.

Тот вышел на мороз покурить. В салоне не стал — видно, нельзя. Может, после смены салоны обнюхивают. И нарушителей переводят в мойщики машин.

Долго, впрочем, водитель не выдержал, сделал три затяжки и вернулся.

— Когда у вас кончается рабочий день? — спросил я его.

— По желанию пассажира. Хоть до полуночи, хоть до утра. Я не против. У нас хорошие сверхурочные.

Он достал из бардачка покетбук и стал читать. Я через плечо водителя глянул: «The Hound of the Baskervilles». Однако!

— К зачету готовлюсь. Не век же мне девчонок по Москве катать! — сказал водитель.

— Будут те же девчонки, пусть и африканки, англичанки, египтянки — включил я американский английский.

— На слух мне пока трудно, — ответил он по-русски, — но суть я улавливаю.

— А для остального есть магнитофон, — понимающе сказал я.

Водитель посмотрел на меня с уважением — так мне показалось, — но ничего не ответил, а стал читать дальше. Читал он медленно, страницу минут за десять, и успел трижды перелистнуть страницы, прежде чем девочки вернулись.

— Говорят, всё в порядке, — сказала Ольга.

— Даже не сильно ругали нашего профессора, — добавила Надежда.

— Рекомендовали заняться ОФП, а потом каким-нибудь нетравмоопасным спортом, — продолжила Ольга. — Чижик, ты знаешь нетравмоопасный вид спорта?

— Шахматы, — предложил я.

— Ну да, ты же теперь чемпион. Чемпион шахматного клуба. Получается, ты лучший шахматист Черноземска?

— А вот во вторник начнется первенство области, там и посмотрим, чего стоит мое чемпионство.

— В любом случае шахматы — не совсем то, что прописали врачи, — сказала Ольга.

— Но мы что-нибудь придумаем, — добавила Надежда.

Спелись, однако. «Мы придумаем».

Тем временем мы подъехали к Большому театру.

Встретили нас мило. Настоящим растворимым кофе и песочным печеньем — чтобы согрелись. Нет, репетиции сегодня не будет. На будущей неделе они, репетиции, переносятся на сцену, а уж в феврале непременно будет премьера. Дали на подпись документы: перечислили вторую часть аванса. Нет, не наличными, а на сберкнижки. А уж остальное после премьеры. Документы я изучил с невесть откуда взявшейся скрупулезностью, и только потом подписал свой экземпляр и передал Ольге её.

— И ещё вот что… Вам предлагает сотрудничество… — тут нам назвали фамилию знаменитого поэта. — Что-то подправить, изменить — чуть-чуть, подшлифовать.

— Благодарим, но нет, — опередил я Ольгу. — По договору мы — именно авторы — должны произвести доработку в случае необходимости, это так. Укажите, чем вы недовольны, и мы доработаем. Сами.

— Нет-нет, просто мы думали, что вдруг автор Стельбова — наклон головы в сторону Ольги — заинтересуется совместной работой с мэтром.

— Я… — начала было Ольга, но я перебил.

— Может быть, в другой раз.

— Что ж, мы не настаиваем… Да, Мария Александровна передала вам контрамарки в ложу, на «Свадьбу Фигаро». Там и увидитесь. А сейчас она занята, в театре её нет.

В автомобиле Ольга на меня дулась.

— Что плохого — поработать с самим Евтушенко?

— Ты «Королеву Марго» читала?

— Не увиливай, Чижик.

— Так читала, или нет?

— Конечно, читала.

— А «Трех Мушкетеров», «Графиню Монсоро», «Графа Монте-Кристо»?

— Ну причём здесь мушкетеры?

— Автора знаешь?

— Его все знают. Александр Дюма.

— Вот именно. И никто не знает Огюста Маке.

— Кто такой Огюст Маке?

— Автор и «Королевы Марго», и «Графа Монте-Кристо», и мушкетеров с виконтом де Бражелоном. Маке писал романы, потом мэтр Дюма кое-что подправлял, кое-что добавлял, кое-что менял, романы, вероятно, становились лучше, но только все знаю Дюма, и никто — Маке.

— Ты-то знаешь.

— Случайно.

Мы ехали к Центральному Дому Литератора.

— Знаешь, Чижик, ты просто на глазах взрослеешь. С трудом и узнаю, — попробовала сменить тему Надежда. — Откуда это всё? Я не о талантах, талантлив ты с детства, но вот эти уверенность, апломб, стойкость?

— Работаю над собой. Самосовершенствуюсь. Медитирую, раскрывая потаенное внутреннее «Я». По пятнадцать минут в ноль три часа еженощно — ответил я честно, но мне, как водится, не поверили. Приняли за шутку.

Ольга продолжала дуться.

Соавторство с Евтушенко для неё — как мне с Гагариным на Луну слетать. Будь Гагарин жив, конечно. Я в детстве так и мечтал — с Гагариным на Луну! И не я один.

Ольга думает, что Евтушенко интересует она, а мэтра интересует опера. Если на афишах будет «Стельбова О. и Евтушенко Е», а, вернее, «Евгений Евтушенко и Стельбова О.» — кого запомнят? Опять же деньги. Оперу — если пойдет по плану — поставят все музыкальные театры страны, числом сорок восемь. Вот уже деньжищи. Далее. Идти она будет с аншлагом — всегда, тут вопрос идеологии и воспитания, школы, вузы, трудовые коллективы просто обяжут её посещать, — это не считая, что и сама по себе опера недурна. Потому отчисления в пользу Ольги со всех театров составят тысячу рублей ежемесячно, это по минимуму. И продолжаться это будет, пока страной руководит наш дорогой Леонид Ильич, дай Бог ему здоровья. Лет десять, или около того. А еще экранизация, радиопостановки, две ударные арии непременно будут включать в концерты… Вот мэтры и предлагают совместную работу, то есть соавторство. И только обстоятельства не позволяют это соавторство навязать явочным порядком. То, что отец у Ольги — первый секретарь обкома. То, что подруга маменьки — Галина Брежнева. То, что новый муж маменьки — замминистра культуры. Да и сроки поджимают. Повезло.

Не повезло, а расчёт. Пусть подсознательный, но оттого не менее точный, чем я бы его произвел целенаправленно. Мой ночной Хайд — Хайд ли? — тому порука.

Остановились у Дома литераторов.

В ЦДЛ принимали в Союз Писателей пятнадцать человек разом. Декабрь, год закрывается, а план есть план. Ольга была самой юной, самой симпатичной, и вообще — нашей, черноземской звездой. Мы радовались искренне. Представляли её и Евтушенко, и Вознесенский, чье присутствие, да еще обоих, само по себе было большой редкостью. Ахмадуллина, правда, не пришла.

После церемонии — ресторан. Новые писатели проставлялись. Москва — город ордынский, со всякого требует дань. Деньги, еда, выпивка, а будет верёвочка — и верёвочка сгодится.

Время было не вполне ресторанное, но к шести пополудни большинство были тёпленькими. Были и тосты за юное дарование, числом три, и за великую русскую литературу, и, почему-то, за мужественных исследователей Арктики, видно, кто-то из новопринятых писателей был полярником.

Когда к Ольге полезли совсем уже с гнусными предложениями (имею в виду соавторство в опере), пришлось вмешаться.

— Дорогие мэтры и светила отечественной словесности! Довожу до вашего сведения, что не только поезд ушёл, но и рельсы разобраны. Но мы с Ольгой планируем написать новую оперу, условно — «Братская ГЭС», и вот тут ваше сотрудничество будет неоценимым.

— Ты, что ли, хочешь писать оперу по моей поэме?

— Видишь ли, Женя, — раз уж он перешел на «ты», это нужно принять, — и да, и нет. Поэма хороша, но чтобы она зазвучала на сцене, в ней нужно кое-что подправить, что-то изменить, что-то подшлифовать. Этим Ольга и займется.

— А ты наглец, — вдруг рассмеялся Евтушенко. — Уважаю. Ладно, — сказал он Вознесенскому, — идём, Андрюша, выпьем с горя. Молодые провинциалы нынче и сами с клыками.

Они направились к другим новопринятым.

— Ну что, девушки, уйдем сейчас, или подождем, пока люди упьются в зюзю?

— Зачем ты так… грубо? — спросила Ольга. — Евгений Александрович замечательный поэт.

— Превосходный, — согласился я. — Хочешь делать жизнь с него? Делай. В молодости он был дерзким до отчаяния, и никаких авторитетов не признавал. Он и сейчас такой же. Д’Артаньян, покоривший Москву. Другой бы на его месте пять раз в Бастилию загремел, а он как кошка, всегда приземляется на четыре лапы и с мышкой в зубах. Но мы за тебя будем бороться и запросто московскому мэтру иркутского розлива не отдадим.

— Я тебе, Чижик, не вещь, отдавать, не отдавать.

— Не вещь. Вещь, если сломалась, можно починить, или новую купить. А где купить новую Ольгу Стельбову?

И, когда мы покинули «Волгу» и шли к во входу в театр, я добавил:

— Андрея Николаевича двигают в ЦеКа. А за Евтушенко скандалы ходят по пятам. То он против ввода войск в Чехословакию выступает, то за Солженицына готов на баррикады идти. Случись новый скандал сейчас, а с Евгением Александровичем это запросто, и если в скандале будешь замешана ты, это будет не гирька, а пудовая гирища на чаше весов. Той чаши, что против назначения твоего отца. Потому потерпи. Вот в марте любые предложения о сотрудничестве, соавторстве, да хоть и другие, принимай, слова не скажу. А пока — годи.

— Ты откуда знаешь про папу? — спросила Ольга, помолчав.

— Was wissen Zwei, wisst Schwein, как говорит папаша Мюллер.

Потом был театр, опера, маменька блистала в роли Сюзан, после занавеса я зашел в гримерную, представил девушек, мы мило поболтали минут десять, и на том расстались. Видеться со мною завтра маменька желания не выказала, очень, говорит, занята, день расписан по минутам. Так оно у примадонн заведено.

Ну и ладно.

В два сорок пять я вспоминал Моцарта и стыдился написанного мной. Нет, не стыдился, стыдиться тут нечего, я старался. И вышло, в общем-то, неплохо. По нынешнему времени так и вовсе хорошо. Только великий Моцарт жил бедно, похоронен по третьему разряду в общей могиле, а я…

А я поджарюсь в огне фотонной бомбы, а потом, жареного, меня будут грызть крысы. Они-то, крысы, выживут.

Такое вот откровение.

Ничего, не запугаешь! Мы еще переломим судьбу о колено!

С таким настроением я проснулся и пошёл в душ.

Девушки решили всю пятницу посвятить магазинам, а я… Я пойду в Третьяковку, в палеонтологический музей, в кино, наконец. А вечером все мы отправимся восвояси, теперь уже не фирменным поездом, а простым. Андрей Николаевич останется, у него дела государственные, а мы уедем. Нас ждёт учёба.

Купе я опять выкупил целиком.