Глава 9 · ПОВСЕДНЕВНОСТЬ

9 ноября 1972 года, четверг

— Все взяли лист бумаги. Обыкновенный тетрадный лист.

— Двойной? — спросил Самойлов.

— Хватит и одинарного. Взяли? Пишем: я, фамилия, имя, отчество, такого-то года рождения, прошу принять меня в профсоюзную организацию медработников Черноземского государственного института имени Николая Ниловича Бурденко. С уставом профсоюзной организации ознакомлен и согласен полностью. Дата — первого сентября тысяча девятьсот семьдесят второго года. Фамилия разборчиво, затем подпись.

Профсоюзный полувожак, студент шестого курса, оглядел нас, студентов-первокурсников. Дело было между парами, когда история партии уже кончилась, а неорганическая химия еще не началась. Нас задержали в кабинете истории, мол, будет важное сообщение. Этим сообщением и был профсоюзный полувожак. Вожака полного посылать к первокурсником посчитали излишним.

— Погодите, я должен прояснить детали, — не унимался Самойлов. Был он парнем серьезным и въедливым, несмотря на несколько комичный вид: худой, высокий, говорил дискантом и одевался проще простого.

— Какие еще детали?

— Я, да и все мы — не медработники. Медработниками мы станем, только начав работать. По окончании медицинского института и получения диплома. Некоторые, впрочем, могут и раньше, если пришли в институт после медучилища. Но в нашей группе таких нет.

— И что? — спросил полувожак.

— Возникает вопрос — а зачем нам вступать в профсоюз?

— Для стажа, например.

— Какого стажа? Трудовой стаж исчисляется с начала трудовой деятельности. Учеба в мединституте трудовой деятельностью по закону не считается и в стаж не входит.

— Профсоюзного стажа.

— В чем выражаются преференции профсоюзного стажа? Я не знаю.

— Так узнай сначала.

— Именно это я и собираюсь сделать.

— Профсоюзы оказывают материальную помощь студентам. Дают льготные и бесплатные путевки, талоны на диетическое питание и многое другое. А, главное, профсоюзы составляют и подают списки на стипендию, — победоносно сказал полувожак. — Это, думаю, стоит сорока копеек ваших взносов.

— Я все-таки проконсультируюсь с мамой, — сказал Самойлов.

— Проконсультируйся, проконсультируйся, — уже снисходительно сказал полувожак. — А кто у нас мама?

— Кто у вас — не знаю, а моя мама — прокурор центрального района нашего города, — невозмутимо ответил Самойлов. — Кстати, а как вас зовут? Фамилия, имя, отчество?

— Зачем это вам? — снисходительность исчезла, словно и не было.

— Может понадобиться.

— Хохряков я. Вадим Хохряков, — буркнул полувожак, поняв, что не скажет сам — скажут в профкоме.

— Благодарю, — сказал Самойлов.

Ай да Суслик, ай да прокурорский сын! Суслик — это прозвище Самойлова. Он, кстати, в колхоз вовсе не ездил, и — ничего.

— Так, остальные, надеюсь, написали? Сдавайте заявления.

Все подходили, клали заявления на стол.

— А вы? — Хохряков смотрел на меня. — Вам тоже нужно у мамы про-кон-суль-ти-ро-вать-ся?

— Нет, не нужно. Просто я уже.

— Уже что?

— Я уже член Союза Композиторов. А это и кузница, и житница, и здравница.

— А, вы Чижик, да. Ну, это другое дело. Если в Союзе Композиторов, тогда конечно, — он собрал заявления. — Да, к понедельнику проведите профсоюзное собрание и выберите профгруппорга.

Он ушел, унеся с собой половину сорокапятиминутного перерыва. Сейчас подобные перерывы между парами — излишество. Вот на старших курсах, когда занятия будут проходить в клиниках, еще и не успеешь добраться от одной больницы до другой, за сорок пять минут-то. Человеку с автомобилем проще, конечно.

Следующая пара — биология. В учебной комнате народ обступил Стельбову. Поглядеть на её джинсы.

Брюки в мединституте у девушек категорически не приветствуются. Не соответствуют высокому облику советского студента. Вернее, студентки. Но у Стельбовой есть уважительная причина — помимо того, что она Стельбова. Нога после перелома быстро отекает, синеет, да и шрамы есть украшение мужчины, но не женщины. Она носит компрессионный чулок, но и брюки лишними не будут. А тут не брюки, а джинсы. Новенькие, впервые надёванные, пахнут коттоном. Девушки обсуждают фасон и покрой, щупали ткань. Парни тоже не прочь бы пощупать, но не решаются.

— Что за фирма? Фирма какая? — спрашивал Юрьев, знаток и модник. — А, Врангель!

— Ранглер, балда. Америка! — поправляла его Зайцева, тоже знаток.

Да, джинсы — это предмет во всех смыслах. Вещь в себе, объект дискуссий, споров, статей и поклонения. Кажется, что надел джинсы — и ты уже совсем другой человек. Смелый, решительный, удачливый. Да не всякому дано. У спекулянтов джинсы стоят двести, а то и двести пятьдесят, и не факт, что это фирма, а не одесский Samostrock. «Комсомолка» подбадривает, что вот-вот, максимум через пару-тройку лет, начнут выпускать советские джинсы, ничуть не хуже ни прочностью, ни видом, нежели пресловутые «Lee» и «Wrangler». Я «Комсомолку» читаю с пятого класса, с тех пор и пишут про «вот-вот».

Я тоже шибко хотел джинсы, когда учился в школе, а сейчас как-то охладел. Или просто забыл. Деньги-то у меня есть, деньги не вопрос, но вот когда принаряжали меня маменька и Галя, я даже не подумал о джинсах. Хожу в костюмах. Их у меня аж четыре: школьный, но приличный, школьный, купленный на выпускной, и два, приобретенных недавно в Москве. Хожу в школьных, они очень даже ничего для повседневности. Темно-синие, почти черные, выпускной так вообще классическая тройка. Ну, и галстук, разумеется. И чистые туфли. Как им не быть чистым, туфлям-то, особенно если еду на «ЗИМе»? Да и город наш хоть и называется Черноземском, но чистый. И Сосновка чистая.

Пришла Гурьева, самая общительная девушка курса. Половины перерыва ей хватило, чтобы узнать все новости. Главная новость такая: седьмого ноября ночью второкурсник Иванов выпал из окна общежития. А окно-то на четвертом этаже.

Дело было так: собрались студенты в комнате, выпили, потом еще выпили, и еще. И начали колобродить. В окно выкинули пустую консервную банку, а, может и бутылку. И попала бутылка аккурат в профессора хирургии, а, может, просто рядом упала. А профессор хирургии не просто мимо гулял, а шел возглавить дозор, на предмет выявления студентов, нарушающих режим студенческого общежития. Посмотрел вверх, а там в окне Иванов засветился. Он ту самую банку-бутылку и бросил, значит. И не только бросил, а и обматерил профессора, мол, ходят всякие пидо… педагоги, а мы на них… плевать хотели! Поднялся профессор с дозором на четвертый этаж (видно, банка или бутылка пролетели-таки рядом), стучит в комнату. Народ в комнате испугался, а Иванов просто запаниковал. То ли боялся, что отчислят (а это запросто), то ли просто был пьян (уж конечно), но решил вылезти в окно и повиснуть на руках, держась непонятно за что. Думал, повисит там, пока профессор с дозором не уйдут, и назад залезет. И добро бы только решил вылезти, но ведь и в самом деле вылез. Дверь открыли, профессор вошел, и только начал было переписывать пьяных, как Иванов крикнул «Всё, не могу больше» — и сорвался вниз. Четвертый этаж — это высоко. Упал, значит, лежит, а профессор и не подумал оказывать срочную медицинскую помощь. Позвонили на «Скорую», та приехала и отвезла Иванова в реанимацию. И вот теперь он вторые сутки на аппаратном дыхании, в горле трубка, и вообще, неизвестно, выживет ли, а если выживет, не останется ли инвалидом.

— А что профессор? — спросили Гурьеву.

— Не знаю. А что профессор, Иванов-то сам в окно полез.

— Ну, он, профессор, медпомощь не оказал.

— Так это рассказывают, что не оказал. А на самом деле вдруг и оказал. Хотя какую такую медпомощь можно оказать голыми руками человеку, упавшему с высоты? Вот в кино кому-нибудь оторвут голову, или выпустят пять пуль в живот, и все кричат «врача, врача!», а что врач?

Новость, конечно, не из приятных. Иванова никто в нашей группе не знал, но сам факт, что вот так, по глупости, можно и умереть… И никто не поможет… Хотя почему никто? Очень даже помогли, и сейчас в реанимации помогают.

— А водителем «Скорой», что забрала Иванова, был Шифферс из шестой группы! — ударно завершила Гурьева.

Всю пару только об этом и говорили. Ну, не всю, а когда ассистент, дав задание зарисовать препарат (аскариды в натуральную величину), ушла, предоставив нас самим себе.

Что-то нашему институту не везет. Сначала Васин, теперь вот Иванов. Какое-то проклятие, что ли, висит над институтом? Или это в порядке вещей? Все от водки? Пьяный тракторист в случае с Васиным, пьяный Иванов в случае с Ивановым? Три с половиной тысячи студентов, вот и случается то с одним, то с другим.

К удовлетворительному объяснению до конца пары так и не пришли.

Второй перерыв я использовал с толком — сбегал и купил мороженое. «Ленинградское». Три порции. Себе и Надежде с Ольгой Белки, жиры и углеводы, вкусно и полезно. Мы сидели на верхотуре Центральной Медицинской Аудитории и ждали лекцию по анатомии. Лекция была «для общего развития», обо всем и ни о чем. Анатомия — наука запоминательная, новых костей за последние сто лет не появились, знай себе, зубри. А лекции — для порядка. Спрашивать всё равно будут конкретно: вот кость, расскажи, вот труп, покажи.

Мороженое оказалось вкусным, оно всегда перед третьей парой вкусное.

Меж тем по рядам поползла новость: в «Медкниге» новый завоз. Нужно бы идти, но стипендию нашему курсу дадут лишь завтра, а до завтра старшекурсники (у них стипендия сегодня) все вкусное и разберут.

— Пойдём? — спросил я.

— У меня денег три рубля с собой, — ответила Надежда.

— У меня пятерка, — сказала Ольга.

— Ну, значит идём.

Поскольку никто толком не знал, кем будет работать, покупали всё, что понравится. Пригодится для общеврачебного развития. Книги были разные, в мягкой обложке по полтиннику, в твердой — рубль-полтора, но бывали и подороже. Вон, Шишикин в прошлый раз атлас оперативной проктологии за три с копейками отхватил. Но атлас хороший, по крайней мере, на вид. Так что на трояк, а уж тем более на пятерку, можно было купить много чего.

Лекция была посвящена уродам. Отклонениям от нормы, говоря вежливо. Показывали слайды карликов и великанов, сиамских близнецов и прочий паноптикум. Слушали с интересом, а еще больше заинтересовала тема следующей лекции: «Коррекция и трансформация половых органов».

Первый курс, вчерашние школьники, вопросы половых органов интересуют чрезвычайно.

«Медкнига» от института далековата, и мы сели в «ЗИМ».

— Вдруг накупим столько, что не унести, — сказал я.

— Это на три рубля, что ли?

— Будет мало — я займу.

— У тебя много с собой, Чижик?

— Достаточно, — ответил я Наде.

И тронулся с места.

Родители у одногруппников не бедствуют. Захоти, многие могли бы купить детишкам и джинсы, и даже автомобиль. Но не покупали. Держали в строгости. Да и купить «Жигули» не просто, не пирожок. Если ты гегемон, одно, а прослойка — совсем другое.

Наплыва покупателей не было. Старшекурсники ещё только получали свои стипендии, а наши и вообще…

Девушки разбежались по магазину. Ну, это так говориться. Там и разбегаться-то негде, не такой уж и большой магазин. Я в него с пятого класса хожу. Не за медицинскими книгами, нет. Тут продаётся и спортивная литература. Меня интересовали шахматы. Книги я покупал, читал, разбирал за доской…

Подошел и сейчас к шахматному уголку.

Дежа вю. У меня последние месяцы сплошное дежа вю: кажется, что всё это со мной уже происходило. Не совсем всё, но многое. Концерт по заявкам слушаю, и частенько угадываю, какую песню заявят. Новый фильм смотрю в кино — и знаю, кто есть кто. А теперь вот книги. Кажется, что я их уже читал.

Девушки уложились. Надя в трояк, Ольга — тоже в трояк.

— А ты что берешь, Чижик?

Я показал. «Кавказские минеральные воды», под редакцией академика Кушнарева.

— Ты что, хочешь быть курортным врачом?

— Ага, — сказал я, и сказал правду. Вот сейчас, в эту самую минуту понял, что если буду врачом, то только курортным. Назначать нарзан и ессентуки, прописывать моцион, рекомендовать диету, пропагандировать здоровый образ жизни. — После института возьму свободное распределение, поеду в Кисловодск, куплю домик и устроюсь работать в санаторий имени товарища Орджоникидзе. Или, того лучше, заведу частную практику. Не для денег — для души. Буду подолгу разговаривать с людьми, расспрашивать не только о болячках, а обо всем — о том, что они видели, о чем тревожились, чего или кого боялись, где и кем работали… А потом назначать доломитовый нарзан по полстакана два раза в день за час до еды, а перед завтраком еще и ходить в Храм Воздуха, дышать и любоваться.

— Разве это работа для мужчины? — спросила, а, точнее, приговорила Надя. — Мужчина должен преодолевать трудности, бороться, расти.

— Не хочу пугать, Надя, но трудностей и борьбы нам хватит с избытком. И мужчинам, и, увы, женщинам. Но помечтать-то я могу?

— Мечтай, Чижик, мечтай.

— Кто куда, какие планы? — спросил я, подходя к машине.

— По домам, вот наши планы, — ответила Ольга. — Ты нас до троллейбусной остановки довези, а дальше мы уж как-нибудь.

Я довез.

— А сам-то чем займешься, Чижик?

— У меня в шесть вечера шахматы, к полуночи буду дома, так что…

— Ага, ага, размечтался. Хорошего понемножку.

Подъехал троллейбус, и мы расстались.

Хорошего помногу! Но не сразу. Думать нужно!

Я и задумался. Пойти пообедать? Перед игрой вредно, да и не хочется.

Кошмары или что, но ем я теперь мало. Летом опасался певческого брюшка. Какое… Худею, ремни не дадут соврать. Но чувствую себя бодро.

Подъехал к молочному магазину. Два творожных сырка с изюмом и молочный коктейль. Это мой обед. Вера Борисовна хотела лапшу варить, на курином бульоне. Я согласился, только сказал, что занятия плюс турнир — тут не до лапши. Я же студент. Студенту просто положено есть мало. «Сегодня я, Прасковья Осиповна, не буду пить кофию, — сказал Иван Яковлевич, — а вместо того хочется мне съесть горячего хлебца с луком».

Пока я ел — очень аккуратно, чтобы не испачкать куртку, — время шло особенно незаметно, и приехал я как аккурат к началу игры. В турнир записались тридцать шесть человек, половина разрядников с баллами, остальные — кандидаты в мастера. Сами мастера не играли. Пусть молодежь силы пробует.

Вот я и пробую. Швейцарка, одиннадцать туров, по графику закончим к декабрю. А в декабре уже первенство области, вот там и будут биться лучшие игроки Черноземска и окрестностей.

Играл я по-прежнему быстро, и на сорок ходов тратил не два с половиной часа (контроль был классический) а минут тридцать. Это не позволяло сопернику откладывать партию, да и нужды в откладывании не было: моя позиция была очевидно победной. И потому я приехал домой не к полуночи, а к десяти вечера.

И съел-таки тарелочку лапши.

Дом явно стал чище и убранней: как я не старался, с Верой Борисовной мне не сравниться. Да и хорош бы я был, займись хозяйством в рабочий полночь. Нет, каждому студенту нужна мама. Или домохозяйка. Без этого студент хиреет и принимает неприглядный вид.

Бывают, конечно, исключения.

По дороге домой у меня возник план. Почему только сейчас, почему не раньше, не знаю. Видно, время пришло.

Последний месяц я заметил, что кошмар с крысами снится мне около трех часов пополуночи. А что, если поставить будильник на половину третьего? Проснуться, а в половину четвертого опять лечь и спать уже до семи в будни и до упора в выходные?

Хорошая идея?

Бредовая. Но я и сам недалёк от бреда. Попробовать-то можно?

Я поставил будильник. Принял контрастный душ. Почистил зубы. Лег. Не спится. Встал, походил по гостиной. Подсел к роялю и тут же отошёл: музицирование ночью не самое полезное времяпрепровождение. Хотя у Стельбовых на даче только обслуга, да и окна по случаю осени у всех закрыты. И вторые рамы давно вставлены. Но хочется тишины.

Нервы, нервы, нервы. Когда хочешь уснуть по часам, отчего-то непременно не спится.

Я выпил полстакана теплой воды с ложечкой гречишного мёда.

Ещё раз лёг.

И уснул.

А в половине третьего проснулся по будильнику. Что видел во сне, не помнил. Видно, ничего особенного.

Предстоял час бодрствования. Час Крысы.

Я сел в давешнее кресло, но форточки не открывал. Застучало в стекло, но штору я не одернул. Знал, что это ветка разросшейся рябины. Нужно будет либо самому спилить, либо сказать Вере Борисовне, пусть садовника пригласит сад к зиме подготовить.

Через пять минут стало клонить в сон. Через десять — клонить неудержно. Через пятнадцать — неотвратимо.

Пошел и принял душ. Надел махровый банный халат. Вернулся в кресло.

Смутное чувство поднималось со дна души — если, конечно, у души есть дно. Но чувство точно было. Чувство, что я валяю дурака. Нет, чтобы спокойно спать, а уж крысы будут сниться, бука или девушки — чему быть, того не миновать.

И я вернулся в кровать.

Тут-то меня и накрыло. На минуту, на две, но этого было довольно.

За эти две минуты я вспомнил всё.

А потом всё забыл.

Ну, почти всё.