Глава 8 · ДЕМОНСТРАЦИЯ

7 ноября 1972 года, вторник

— Да здравствует Ленинский комсомол — боевой помощник и надёжный резерв Коммунистической партии, передовой отряд советской молодёжи! Ура!

— Ура! — вразнобой закричали мы, потрясая портретами. И я со всеми и кричал, и тряс. Вполсилы: доверенный мне портрет товарища Капитонова Ивана Васильевича держался на реечке едва-едва, да и сама реечка была донельзя хлипкой. Это так положено. Чтобы не было соблазнов использовать портреты и транспаранты в качестве оружия. А то мало ли кому что придёт в голову, начнут лупить людей вдоль и поперек — если бы то были палки. А реечка сразу обломается, да и не больно реечкой. Ну, если в глаз не попадут.

— Юноши и девушки! Неустанно овладевайте знаниями, культурой, профессиональным мастерством! Приумножайте революционные, боевые и трудовые традиции Коммунистической партии и советского народа! Учитесь по-ленински жить, работать, бороться!

— Ура! — но как именно приумножать революционные и боевые традиции большевиков? Уйти в подполье, что ли? А зачем, если царя давно нет, и у нас народная власть?

— Да здравствует нерушимый союз рабочего класса, колхозного крестьянства и народной интеллигенции! Ура, товарищи!

— Ура… — мы прошли мимо трибуны, и наше «ура» окончательно потеряло стройность. Союз, да. Колхозное крестьянство должно быть довольно: тысячи и миллионы бесплатных тружеников — это настоящий союз, не фикция. И на будущий год будет то же самое.

— Народы арабских стран! Сплачивайте свои ряды в борьбе против израильской агрессии и диктата империализма!

Тут мы и вовсе промолчали. В нашем институте народы арабских стран пока не учились. Хотя ходили слухи, что скоро, может, года через два, через три…. Сейчас они, народы арабских стран, учились в университете и в пединституте. Университет мимо трибуны прошел задолго до нас, а пединститут — как раз вслед нам. Им и урякать.

Ещё минут пять мы шли колонной, но вот пришло время выходить из демонстрации, и мы из организованной массы на глазах превращались в толпу.

Не сразу, нет. Сначала дисциплинированно сдали портреты и транспаранты. Подходили к грузовичку и подавали их специально на то назначенным дежурным в кузов, где дежурные аккуратно складывали лики и лозунги впредь до следующей надобности. До мая. Если, конечно, не случится чрезвычайных митингов по случаю полета на Луну или гневного отпора американской агрессии по всему миру.

Но не случится. Я так думаю. Думая, я и отдал лик товарища секретаря политбюро ЦеКа, или кем там он значится, Капитонов Иван Васильевич.

— Все, Чижик, ты последний, — сказала Бочарова, ставя галочку в блокнотик. Она — ответственная за явку группы на демонстрацию. Без ответственности нельзя. Разбегутся. Многие ведь домой хотели бы съездить, те, кто из села, из другого города и даже из другой республики. Оно бы съездить и неплохо, родных повидать, другое, третье, но кто тогда на демонстрацию пойдет? А со строгостями наша группа присутствует практически полностью. Нет только Стельбовой, но у Ольги причина уважительная. Чудесный аппарат профессора Кирсанова с её ноги сняли неделю назад, всё срослось великолепно, и на концерте Ольга выступала даже без костыля, но наше выступление — несколько минут, вышли, спели, насладились аплодисментами и ушли. А демонстрация — это два часа на ногах. Ей ещё рано. Не готова к большим нагрузкам.

А, верно, Ольге досадно. Мы, то есть я, Ольга и Надежда, стали если не знамениты, то узнаваемы. Подходят, здороваются, трясут руку. Две девушки телефон у меня спросили. И около Бочаровой вьются, даже преподаватели. Почему бы и не виться, девушка она симпатичная, стройная, высокая, ещё и поёт приятно. Вот и хотят познакомиться.

Наше выступление было успешным. Для институтского концерта, конечно. А нам другого и не нужно. Пока не нужно. Потому спевки прекратились, девушки вернулись в город, я остался в Сосновке, всем спасибо.

— Ты куда сейчас, — спросил я Надежду на всякий случай.

— Отчитаюсь — и домой. Тортик в кругу семьи, телевизор, и всё остальное.

— В кругу семьи, да ещё торт, это замечательно, — согласился я.

— Ну что, брат Михаил, — Яша Шифферс тоже расстался с портретиком и перешел в неорганизованное состояние. — Какие планы на красный день календаря?

— Хотел в Париж слетать, поздравить тамошних студентов, да передумал. Погода в Париже неподходящая.

— Да, мне тоже так сказали. Потому пойду в общагу, отдохну перед работой, мне в ночь смену поставили.

— Где работаешь?

— Водилой на «скорой», как и хотел.

— И как там, на «скорой»?

— Спроси через месяц, я пока не распробовал.

Мы шли в сторону института, шли рыхлою толпой, которая распадалась по пути на ошмётки по пять, три, одному человеку. Кто-то уходил гулять, кто-то шёл домой, кто-то хотел продолжить празднование в компании. У нас в группе компания пока не сложилась. Зелёные ещё, первый курс. Не созрели. Придёт май, ужо тогда…

— Давай посидим, пока дождь не начался, — предложил Шифферс.

— Изволь, барон, — мы подошли к скамейке.

Сели.

— Ты, брат Чижик, конечно, прав, что не полез в тот прицеп, — начал Шифферс.

Я ждал продолжения.

— Я вот не смог. Знал, что опасно, но не решился против всех пойти.

Я опять промолчал.

— Тем более, что Землицин ехал с нами. Ну, не хотел я начинать институт с неприятностей. Армия учит быть как все. Не выделяться. Вперед не рваться, сзади не отставать.

— Отставать, конечно, нежелательно, — согласился, наконец, я. И не продолжил.

— Ты о Николае часто думаешь? — наконец перешел к главному Шифферс.

— О Васине? Не сказать, чтобы часто. Жаль парня, пропал за ведро картошки, и то не своей, а больше и думать мне нечего.

Я соврал. Совсем недавно, глядя на портретики, что несли перед трибуной, я думал, что на них должен был быть Васин. Чтобы стало впредь неповадно разменивать жизнь паренька, которому и восемнадцати не было, на картошку. Думать-то думал, но кричал «ура». Как и все.

И сейчас тоже промолчал. Не потому, что видел в бароне стукача, нет. Просто не нужны барону неприятности, да и мне тоже. А что, кроме неприятностей, могут принести подобные разговоры? С трибуны нас призывают по-ленински бороться. Ага, только наган заряжу, да штаны подтяну.

— Ну, да, ну да. А мне всё чудится, будто он стоит рядом и говорит, что зря мы тогда самогонку не выпили. Ничего, мол, нельзя откладывать на потом. Потом может и не случиться.

Мы посидели ещё минуту, потом Яша встал.

— Ладно, пойду, пожалуй. Сосну часок-другой. Если получится. Ты-то что собираешься делать, если не в Париж?

— Учиться, учиться и учиться. И всякие мелочи — стирка, уборка, готовка. Да, кстати о самогоне. Знающие люди говорят, что в общаге проверка будет. На предмет употребления. И может выйти нехорошо.

— Я-то не пью. Мне вечером шоферить. И лишних денег нет. Три младшие сестры, тут, брат, не до пьянки. А насчет проверок — гусары проверок не боятся. Да и что тут сделаешь, ходить и уговаривать — дурака из себя делать. Жизнь в общаге, она такая…

Он пошел к общежитию. Оно, общежитие, рядом с институтом. Совсем рядом, соседнее здание. Мне на вокзал идти в ту же сторону. Идти, потому что по случаю демонстрации троллейбусы по этому маршруту не ходят. Да тут и идти всего ничего. Полчаса. Если не спешить. А куда мне спешить? Некуда мне спешить. Нигде не ждут, вот и некуда.

И я решил ещё посидеть на скамейке. Издали раздавался бубнёж трибуны и урякание демонстрантов, мимо люди шли в меру усталые, в меру довольные, а некоторые даже и сверх меры. У них с собой было. Магазины-то с утра закрыты, работники торговли тоже демонстрируют. Купить негде, если не запасся заранее — страдай. Правда, не выпить запасенное прямо вчера могут лишь дальновидные и волевые люди. И такие люди у нас есть.

Некоторые шли с портретиками, только несли их уже кое-как, мордой книзу. Ну да, портретики. Ладно бы Гиппократ, Авиценна, Бурденко, наконец. Это я о нашем институте. А то Устинов, Демичев, Капитонов… С какого боку они к медицине?

С другой стороны, это преемственность, традиция. Раньше с хоругвями ходили, Христа славили, а теперь Капитонов на палочке и слава КПСС. Но не всё ли нам равно?

Начался дождик, пока слабый. Я встал да и побрел к вокзалу. Болоньевый плащ не грел совершенно, недолго и замерзнуть.

Отчего бы мне не погулять? Не поразвлечься? А то жизнь моя пустая и серая. Несмотря на интереснейший её период. Это я днями в «Комсомолке» прочитал дискуссионный материал о новом явлении нашего времени. Дети обеспеченных и влиятельных родителей живут на всём готовеньком, но живут скучно, уныло, всей радости — похвастаться импортными обновками, сходить на вечеринку или в ресторан, убивая время среди себе подобных. А комсомольской работой занимаются нехотя и формально. Как их вернуть на правильный путь?

Положим, я такой, да не такой, начал оправдываться я. Живу на свои, дедушкины деньги тратить нужды нет. Оперу написал. В самодеятельности участвую. Учусь. Завтра вот новый шахматный турнир начнется, на первенство клуба, Антон настоял. Нельзя, говорит, зарывать талант в землю. А почему нельзя, может, в земле он прорастет подобно злачному зерну, и даст прекрасный урожай? Уже дал, ответил Антон. Он утверждает, что я играю очень сильно. Почти как мастер. Или около того. Мой перерыв и был помещением таланта в благодатную почву, и потому он, урожай, должен быть собран до последнего колоска.

Гулянка не задалась. Даже мороженого не поел: у мороженщиц тоже праздник, кафешки закрыты, и вообще… холодно.

И в электричке было холодно и неуютно. Или это я разнежился, обуржуазился и переродился? К хорошему привыкаешь, а надо бы привыкать к плохому. Но не хочется. Хочется верить, что будущее окажется не хуже настоящего. Пожалуйста!

Сойдя с электрички, я внимательно осмотрел и доску объявлений, и столбы. Милицейские предупреждения исчезли. Взяли мразь? Шевалицника? Или кого другого? В газетах, как водится, ни слова, я нарочно смотрел, но и почтальон наш ничего не сказал, а будь стрельба в Сосновке, он бы непременно знал. Или взяли без стрельбы? Или это был кто-то другой?

Домой я добрался уже продрогшим, и решил согреться Чаем с мёдом. По дедушкиному рецепту.

На втором стакане в дверь позвонили. Нежданно. Оля и Надя в городе, а больше ко мне никто не ходит, разве почтальон. Но сегодня почта не работает, праздник.

Оказалось — бывшая дедушкина домработница.

— Заходите, Вера Борисовна. Какими судьбами, вы же в Кострому отъехали.

— Как отъехала, так и приехала, Мишенька. Не сложилось у меня там. У дочки семья, я им только стеснение и докука. Хорошо, что домик не продала, мне Иван Петрович говорил, не торопись, будет куда возвратиться, а продать всегда успеешь. Знал твой дедушка. Мудрый был человек.

— Чай будете? Я как раз чай заварил.

— Нет, спасибо. Я по делу пришла.

Дело у Веры Борисовны было простое: хотела вернуться на прежнее место. Домработницей.

Признаться, я и сам подумывал о домработнице. Всё-таки хлопотное это дело — домашнее хозяйство. Сад я и совсем запустил. Но не хотел чужого человека в дом вводить. А Вера Борисовна совсем не чужая, я её, сколько себя, помню. И она всех в округе знает — плотников, слесарей, кровельщиков, садовников и прочих необходимых в хозяйстве умельцев на день. А я одного только Петровича, автомеханика.

И мы сговорились.

Теперь я студент с домработницей. Барином становлюсь, белоручкой. Узнают в «Комсомолке», и тут же статью на всю полосу: где это видано, где это слыхано?! Но почему бы студенту и не нанять домработницу? У других мамы, бабушки за бытом следят, некоторые даже женятся ради борща. А мне и домработницы довольно. Время — деньги — время. Время мне очень даже пригодится. Для учёбы. И всего остального. А денег хватает, приходы превышает расходы. И Вере Борисовне подспорье. Моральное и материальное. В общем, все довольны. Кроме безденежных донов. Те завидуют, шипят и пишут в газеты.

Итак, уборка, стирка и готовка отменяются. Завтра начнет хозяйничать Вера Борисовна, а сегодня перетерпится. Образовался резерв времени.

И я два часа тренировался в игре на гитаре. Мелкая моторика, она хирургу нужна почти так же, как знание истории партии. Только её, моторику, в институте не ставят, а историю партии мы учим с превеликой тщательностью. Слушаем лекции, потеем на семинарах, конспектируем брошюрки. А потом будет истмат, диамат, политэкономия, научный коммунизм, научный атеизм — и откуда я только знаю названия всех этих мудреных наук?

Отогнав досужие мысли, я сосредоточился на инструменте. Гитара — это не только два-три аккорда, гитара это — о-го-го! Только нужно работать.

Потом включил радио. Большой приёмник, «Фестиваль». Телевизор дедушка не держал, говорил, у радио картинка лучше. И цветная, и объёмная, и полный круговой обзор: налево, направо, назад, вверх, вниз. Стоит лишь разбудить воображение. Любил радиоспектакли, театр у микрофона. И в футбол с радиокомментаторами наши играют куда лучше, чем по телевизору. «Синие так подавали мяч, что полосатых буквально не было видно». Жаль, по позднему времени сейчас ни постановок, ни футбола. Зато репортаж с Красной Площади, парад и демонстрация.

Ближе к полуночи я ушел из гостиной в спальню, лёг в кровать — со дня восемнадцатилетия я сплю в дедушкиной спальне. Потому что хозяин, да. Кровать — девятнадцатый век, дуб. Широкая, прочная и удобная. Матрас, коечно, новый, на заказ. Заказывал дедушка, а получать его довелось уже мне.

«Спидола» по-прежнему со мной. Сначала послушал «VOA» для практики в американском английском. У них президентские выборы. Я болею за МакГоверна, но победит, боюсь, Никсон. Ладно. Перенастроился на любимую «ту оу эйт», свел звук к минимуму. И заснул.

Проснулся в три с минутами. Без крика, но почти. Опять меня ели крысы.

Интересно, долго я это выдержу?

Прошел на кухню, взял стакан воды, ложку земляничного варенья. Лесная земляника, дикая. От кошмаров не помогает, но вкусно.

Сел в кресло у окна гостиной, приоткрыл форточку и настроился слушать дождь.

В форточку влетела бабочка. Большая, с комсомольский билет, и цвета такого же. Летом они здесь встречаются, но в ноябре? Или на чердаке очнулась? Я позавчера запустил АГВ, стало тепло, а тепло, как известно, идет вверх, на чердак. Вот бабочки и думают — лето вернулось.

Бабочка уселась на штору, глазищами сразу во все стороны смотрит. Хорошо, хоть не ворон залетел. И что мне с этой бабочкой делать?

Кто-то шуршит под окном. Тихонько бьется в стекло. Ещё одна бабочка?

Я выглянул.

Васин. Николай Васин, погибший два с лишним месяца назад у деревни Кротовые Дворики. В битве за картошку.

— Пусти… Пусти…

Вид у Васина был не очень. Нет, ни гниющей плоти, ни трупных червей, напротив — одет в костюм из тех, что сельским десятиклассникам покупают на выпускной вечер, лицо нарумянено, а шов по черепу почти и не виден. Но я-то знал…

— Явился, значит, — сказал я в форточку. Было страшно, я дрожал. От Васина веяло могильным холодом. Но вид я держал бодрый. Нельзя им показывать, что боишься.

— Как видишь. Пусти в дом, а?

— Не всему виденному стоит верить. В зеркале, поди, не отражаешься?

— Пусти, узнаешь.

— К Шифферсу тоже приходил?

— Он что, нажаловался?

— Не то, чтобы жаловался. Поделился. Подготовил. Предупредил. Ладно, и как там, на той стороне?

— Не знаю, меня на ту сторону пока не перевели. Не всех, понимаешь, переводят. Тебя вот тоже… Пусти…

— Меня? Я что, умер?

— Уже забыл? Это бывает. Чего хорошего — помнить смерть? Ничего хорошего. Пусти, а? Мне нужно сказать тебе… срочно сказать… очень важное.

— Говори так¸ мне слышно.

— Это нужно сказать лицо в лицо, глаза в глаза. Пусти…

Я посмотрел в глаза Васина. Мутные, белесые. Глаза мертвеца.

— Не пущу!

— Ну, да не к спеху. У нас вся смерть впереди. Бывай. Увидимся.

И Васин начал исчезать. Постепенно. Сначала исчезла одежда, потом кожа, обнажив мышцы и внутренности, потом остался лишь скелет, а потом истаял и он.

И сразу в глазах потемнело, и очнулся я уже в кресле. Шея затекла, и холод из форточки.

Ну да, сон. Продолжение кошмара. Что же ещё, если не сон?

На столе стакан с водой и вазочка земляничного варенья.

С таким вареньем никакой ром не нужен.