Глава 12 · НОВЫЙ ГОД: ВСЕГДА НАЧЕКУ!

31 декабря 1972 года, воскресенье

— Готово, Чижик! Хочешь кусочек?

— Уж подожду, потерплю, помучаюсь!

Новый Год мы собрались встретить группой. Пора знакомиться неформально. На квартире у Сени Юрьева. Свой дом я не предлагал: во-первых, не близко, во-вторых, не хотел. А Сеня Юрьев живет в том же здании, что жила прежде наша семья, а теперь только папенька с Анной. В том же, только в другом подъезде. Большая квартира, четыре комнаты, отец Юрьева, профессор кафедры акушерства и гинекологии, ещё вчера уехал с молодой женой (аспиранткой, это бывает) встречать Новый Год в другой компании, а другая компания — в другом городе. В Москве. И нас никто не стеснит.

Скинулись на стол по пятерке, я тоже отдал пятерку. Но Ольга решила, что нужно ещё что-нибудь. Ведь и остальные, поди, не с пустыми руками придут: кто-то салатик принесет, кто-то коробочку шпрот, а кто-то и водку. Мы с Ольгой решили сложиться и купить гуся. И яблок. Такая вот комбинация. И я вчера на рынке купил птицу и фрукты. По случаю праздника цена, конечно, взлетела к небесам, что твой гусь, но деньги были.

А Надежда взялась этого гуся приготовить. Но у меня. Потому что у меня на кухне стоит газовая плита «Merloni», мечта хозяйки.

В итоге готовили все четверо: я, Надежда, Ольга и Вера Борисовна. Я мыл и резал яблоки. Остальные делали остальное. Я отошел в сторону и смотрел: хочешь помочь мастеру — не мешай! К яблокам Надежда добавила чернослив и специи, которые привезла с собой (девушки приехали электричкой), а мне велела принести коньяк — нужно для готовки. Нет, ром не подойдёт. Только коньяк!

Коньяк нашелся в дедушкиных запасах.

Гусь, хорошо завернутый в фольгу, походил на большую ёлочную игрушку. Мы уложили его в термоящик, вместе с обжигающе горячими грелками — чтобы не остыл. И стали переодеваться в праздничное. Ну, как переодеваться — девушки просто сняли кухонные халаты и фартуки, что им дала Вера Борисовна: готовка гуся дело непростое.

Ольга нарядилась пантерой, она брюнетка. А Надежда лисой, у неё волосы не то, чтобы совсем рыжие, но близко. Каштановые.

Почти маскарад. Для веселья.

Тут я с сюрпризом и влез. В доме оставался папенькин грим, про который он, верно, давно забыл. Сюда папенька больше не ездит. То ли жена молодая не пускает, то ли обиделся. У него этого грима и в театре преизрядно.

С помощью грима, навыки-то есть, я и разукрасил девушек. Ольгу под пантеру, Надежду под лису. Носик, усики, глазки, пятнышки. Ушки тоже подгримировал. Очень даже ничего получилось, девы были в восторге.

Быстренько надел фрак, повязал бабочку, вставил в глаз монокль. Денди!

Отнёс ящик с гусем в гараж, положил в багажник, укутав для верности брезентом. Ящик минералки и пакет конфет, всяких «Красных Шапочек» и «Мишек На Севере» был уложен ещё с вечера, это уже чисто моя инициатива. Сладкоежка я. А спиртного не покупал. Без меня купят, а не хватит, так по мне, лучше недопить, чем перепить. Шесть бутылок «Донского игристого» не в счёт. Это из дедушкиных запасов. У него этого «Донского» дюжина ящиков в подвале. Теперь у меня.

Тут и девы подоспели.

Ехали мы не быстро: к восьми успевали, да и зимняя дорога не место для лихачества. Машин мало. Навстречу, пока не въехали в город, попались четыре за весь путь. Праздник же. Новый Год. Дома сидят, или где-то ещё, салаты крошат, водку остужают.

— Вы к кому? — просил консьерж.

— К Юрьеву, — ответили хором. И пошли на третий этаж. Девушкам что, вспорхнули, а мне гуся нести.

Пришли предпоследними. Последним пришёл Суслик и принес два торта «Сказка». Молодец!

Нас собралось двенадцать человек. Трое из группы решили встречать в семье. Шишикин, так и вообще улетел в Тбилиси. Нану-Нону-Нину поражать. Студент-медик в Тбилиси — перспективный жених.

Выходит, что на восемь девчонок — четверо ребят. Я, Суслик, Юрьев и Женя Конопатьев, человек обыкновенный. Это он так представляется, я, мол, человек обыкновенный, на многое не претендую, но что моё, то моё.

Девушки обступили Олю с Надей, расспрашивая, кто их так разукрасил. Чижик, кто ж ещё, отвечали они. А нас можешь? Могу, отвечал я. Кошечка, белочка, лошадка. Могу даже корову изобразить. Зачем корову? Так наступающий год по восточному календарю — год Коровы. Не, корову не нужно. Кошечку изобразишь? Изображу, вот только за гримом схожу, я его в машине оставил. Тик иди скорее.

И я, прихватив Суслика и Конопатьева («Там еще кое-что поднять нужно»), спустились вниз. Конопатьеву, как человеку простому, но сильному, я доверил ящик «боржоми» (двадцать кг, не шутка), Виталию, как приверженцу закона и порядка — игристое (десять кг), а сам задержался. Догоню. Посидел в машине, привел мысли в надлежащий вид, взял чемоданчик с гримом (три кг), авоську с конфетами (ещё три кг) и пошёл вслед.

Следующие полчаса я творил. Полноценный грим требует времени, и не мало, но я действовал по очень упрощенной методе. Как хирург на передовой. Он, хирург, не может оперировать одного раненого три часа, у него этих раненых взвод. Вот и мастерится, мечтая, чтобы у него было четыре руки, а лучше шесть, как у индийского бога. Все девушки захотели быть кошечками, одна Гурьева попросила корову. Над коровой я и постарался: увеличил глаза, пририсовал огромные ресницы, губы — получилось мило. Кошечки тоже вышли симпатичными, сиамская, архангельская и персидская. Зайцева с Семенихиной от грима отказались, сохраняя индивидуальность.

Комната наполнилась зверюшками, но было видно, что Ольга среди них пантера. Не только по лику и наряду. Пантеру с кошечкой не спутаешь. А Надя — чистая лиса, подбирающаяся к колобку. Вот только кто у нас колобок?

Включили «Комету», Сеня взял с полки бобину, а их было с полста, и сказал со скрытой гордостью:

— «Wild Life», послушаем?

— Отчего бы и не послушать? — согласились все. — Для разогрева.

Признаться, я к этому альбому равнодушен, по мне уж лучше «RAM», но хозяин — барин.

Леди хлопотали и накрывали на стол, джентльмены курили сигары? нет! пили портвейн? опять нет! Ждали назначенной минуты и глотали слюни? да!!!

И, конечно, говорили. О том, о сём. О хоккее. О предстоящей сессии. О пиве. О письме Митренкова и реакции на него.

— Он уже ко мне подходил вчера, Саулин, — рассказал Суслик. Просил, нет, скорее требовал, чтобы я не выносил сор из избы. Намекал на неприятности, которые могут приключиться.

— С кем? — спросил Сеня.

— Со мной, с кем ещё.

— Ну и тип!

— Тип не очень умный. Угроза — это почти признание, притом не чистосердечное, снисхождения не будет.

— И что ты собираешься делать?

— А причем здесь я? Машина запущена. В институте вскроют имеющиеся недостатки, вскроют, искоренят и разработают план на будущее. Придёт комиссия, из ЦеКа ли, из нашего обкома ли, а виновный уже найден и примерно наказан. Судя по тому, как мельтешит Саулин, он и назначен виновным, поскольку был комиссаром курса и отвечал за договора. Он ведь опытный стройотрядовец. Может, ещё и Землицина пристегнут.

Пленка кончилась, магнитофон замолчал, замолчали и мы.

— К столу! — позвали нас девушки. — Пора провожать Старый Год!

И в самом деле, пора. Одиннадцать часов. Для связи с миром включили телевизор, цветной, «Рубин». Новый Год, как водится, шагал по стране. Владивостокцы, хабаровчане, омичи многие другие его уже встретили, и теперь, взволнованные и воодушевлённые, делились планами и задумками на семьдесят третий год. Падал снег, вокруг главных ёлок Ижевска, Читы и Новосибирска по ночным площадям гулял праздничный люд, а счастливцы давали интервью, чуть запинаясь от волнения: как же, их видит вся страна!

Только вот пар изо рта у них не шёл.

Но я наблюдательностью похваляться не стал. А положил себе студенческий Оливье.

Спиртное до полуночи решили не трогать. Показать характер. Мы ж не пить собрались, а веселиться. Его, спиртного, помимо полудюжины «Донского», имелось: две бутылки «Столичной», бутылка коньяка, и вина сухого «Алиготе» ещё шесть бутылок. В плепорцию, если поделить на всех и учесть, что мы начали с закуски. С плотной закуски.

Гусь проводы старого года не пережил, съели тёпленьким, остались от гусика лишь косточки, и то немного. Пантера и Лиса принимали поздравления, делились кулинарными тайнами, а обо мне забыли. А я ведь яблоки резал!

Я, как и все, пил только боржом, но на душе было легко и весело, как после чарки рома. Или ром чарками не пьют? Тогда полустакан!

Терпение вознаграждается, и вот уже Леонид Ильич с экрана произнес короткую, но прочувствованную речь. Сделано много, предстоит сделать ещё больше, с праздником, дорогие товарищи, за победу мира и коммунизма во всём мире!

— Ура! — закричали мы. Не очень громко, всё же полночь, но кто в такую полночь спит?

Пока били куранты, джентльмены откупоривали шампанское. То есть «Донское игристое», которое, по мнению Сени, было даже лучше шампанского. Уж наверное, иначе с чего бы это дедушка запасал его ящиками.

В двенадцать ударов уложились все. Аккуратно, по врачебному, откупорили. Без гусарского лихачества, без пробок в потолок и пены на платье.

Разлили, каждый — двум дамам, а уж потом себе. Из вежливости, хотя, по этикету, положено начинать с себя, дабы показать, что вино не отравлено.

И я налил себе, хотя до этого намеревался обходить одной лишь минералкой. Дедушка наставлял, что ординарное вино пить нельзя никогда, а марочное — если другого нет.

Значит ли это, что «Донское» выше марочного?

— Первый тост — за прекрасных дам! Мужчины пьют стоя! — опередил всех простой человек Женя.

Выпили стоя. И я тоже. Ничего страшного, встречать мы собирались до рассвета, а рассвет первого января поздний. Весь хмель выветрится. Распадется. Элиминируется.

Вино мне понравилось. Красное, шипучее. Почти как боржом. Захотелось ещё. Но воля пресекла. Счастье в мере, сказала. Спорить не стал.

Пошел разговор о жизни уже общий. Кто во что горазд. Вот будем врачами, это так здорово! Че Гевара был врачом. И Сальвадор Альенде ведёт Чили к социализму.

— Папа Док тоже обещал социализм, — сказал Суслик.

— Кто это — папа док? — спросил Женя.

— Чёрный маг и диктатор Гаити. Тонтон-макуты, вуду, всякие зомби… Он Кеннеди заколдовал на смерть, между прочим.

— Смотрите, смотрите, — сказала Ольга, спасая нас от политики.

А что смотреть, «Голубой Огонек»? Именно! На экране ведущая подсела к столику, а за столиком маменька и Марцинкевич! Немного поговорили о нелёгкой, но интересной жизни солистки Большого Театра, о культуре вообще, а потом объявили, что Мария Соколова-Бельская исполнит куплеты Эсмеральды из готовящейся к постановке на сцене Большого Театра оперы «Малая Земля», музыка Михаила Чижика, слова Ольги Стельбовой.

И маменька спела.

Я и сам пел свою оперу в одно лицо, но тут-то ясно, кто прима, а кто погулять вышел.

Куплеты, скорее, опереточные, а не оперные. Легкие, весёлые, задорные. Эсмеральда — кафешантанная певичка-румынка, а на самом деле советская разведчица-молдаванка. В кафешантанах, понятно, и песни кафешантанные, раскованные и рискованные. Как раз для новогодней программы.

Маменька допела, зрители поаплодировали (я в курсе, как снимают «Огоньки»), и ведущая завела задушевный разговор со сталеваром Синицыным.

— Вот это да! — сказала Корова, то бишь Гурьева. Умница. Кошечек много, а Корова одна. И выглядит симпатично. — Сама Соколова-Бельская поёт вашу песню.

— Поёт, — согласился я. — Это маменька умеет.

— Кто, Соколова-Бельская — твоя мама? Нет, мне говорили, но я не знала, верить, или нет.

— Маменька, маменька, — подтвердил я.

— Ему верить можно, — для верности добавила Пантера.

— А почему ты её зовешь маменькой?

— Так уж повелось. Дедушка мой родился в прошлом веке, семнадцатый встретил почти сорокалетним. Отец дедушки, то есть мой прадедушка, начинал учителем гимназии, дорос до директора, потому воспитывался дедушка в классической интеллигентной семье. Бабушка из семьи киевских врачей, где тоже порядки не пролетарские. Вот и воспитали папеньку. С маменькиной семьей тоже не просто.

— Ну, а ты-то с какого бока? Ты ж сейчас, а не до революции.

— Артисты любят играть — на сцене, на бегах, в карты, порой и с детьми. Мои играли в интеллигенцию девятнадцатого века, отсюда и папенька с маменькой. В школе меня крепко дразнили за такое обращения, я даже дрался до первой, второй и прочей крови, но потом все привыкли. Ну, а уж я-то как привык…

— Маменька — это стильно, — согласилась Гурьева. — Второй тост за родителей! За наших родителей!

Выпили и за родителей, только я теперь пил воду. А то ведь опьянел, размяк, разоткровенничался. Разболтался. И с одного бокала всего. Оно, конечно, не страшно, а всё ж нехорошо. Игристое — вино опасное.

— Почему пьёшь воду? — спросила Персидская Кошечка.

— Крыс боюсь, — честно ответил я.

— Да мы этих крыс цап — и нету!

— Очень надеюсь.

Но продолжал пить боржом.

— А теперь танцы! Кошечки хотят танцы!

Вино, похоже, действует не только на меня.

Сеня пошел к магнитофону, и тут стало темно и тихо: вырубился свет.

В целом квартале, не меньше: уличные фонари тоже погасли.

Кто-то из кошечек взвизгнул. Или не из кошечек: не видно ведь.

— Спокойствие, спокойствие, сейчас всё наладится, — сказал Юрьев, куда-то вышел и вернулся уже с горящей свечой. Потом зажег еще две. Ну да, иногда такое бывает. Раз три подсвечника под рукой.

— Проздравить электрика забыли, он и мстит! — сказал простой Конопатьев. — Как у Райкина.

— И очень может быть, — ответил Сеня.

— Наверное, нужно позвонить в электросеть? — предложила Корова.

— Весь дом звонит. Тут у нас есть генералы, депутаты и другие официальные лица, знают, кому звонить.

— Ну, а раз так, не перейти ли нам к водочке? — предложил простой Конопатьев. — Наступила темнота, не ходи за ворота, кто на улицу попал — заблудился и пропал. А мы выпьем водочки, поплывем на лодочке, там где вечное светло, апельсины и тепло!

Дамы, впрочем, остались верными «Донскому». А я и вовсе боржому.

— Сто лет назад сидели вот так же при свете лучины в какой-нибудь деревенской избе, сидели, песни пели, на балалайке играли, и ничего, обходились без электричества, — мечтательно протянула Гурьева.

— Положим, сто лет назад и в городе собирались студенты, только не при лучине, а при свечах, и тоже обходились без электричества. Песни пели под гитару, а в домах побогаче фортепьяно стояло, — Суслик, как всегда, зрил в корень. — Попоют, попоют про народную долю, а потом идут лягушек резать. Кто играет на пианино, признавайся, Семен?

Пианино, «Petrof», скромно стояло в углу. Я его заметил сразу, как только вошёл, да и трудно не заметить. Заметил, и смутное предчувствие охватило меня.

— Батя. Иногда.

— А сам чего ж?

— Слуха нет, музыкального. Меня три года мучили в музыкалке, пока не поняли — бесполезно.

— А дамы? Как наши дамы? Играют?

— Я могу, — сказала Персидская Кошечка. — Одним пальцем. Чижика-Пыжика.

— Зачем одним пальцем, когда у нас есть настоящий Чижик! — донесла на меня Надя. — Чижик, девушки скучают, девушки хотят танцевать!

Предчувствие меня не обмануло.

— Только не оперу, — сделал заявку простой Конопатьев. — Шизгару можешь?

— Чижик всё может! — уверенно сказала Надя.

— И даже более того, — подтвердила Ольга.

Пришлось отложить салатик, встать и перейти к «Петрову».

Открыл крышку. Пробежался по клавишам. Состояние приличное, значит, кто-то не забывает о настройщике. А раз не забывает, то и сам играет, и играет хорошо. Да чего гадать, сам Сеня и играет. Достаточно на руки посмотреть. Но то ли стесняется, то ли умный: хочет пить, есть и танцевать, а играют пусть другие. Ладно, я не стесняюсь. И танцевать не очень-то и хочу. То есть танцевать я бы не прочь, танго, вальс или пасадобль, но ни тряска, ни топаталка, два общенародных танца, меня не увлекают. Да и тесно здесь.

Я начал одним пальцем: чижик-пыжик, где ты был? Поиграл минуту, и, видя вытянутые лица, решил более не дразнить, и устроил танцевальный марафон. Играл румбу и ча-ча-ча, камаринскую и яблочко, твист и танго, вальс и блюз, и, конечно, между ними вставлял свою версию «Венеры», то есть «шисгары» в русской транскрипции. Можно медленно потоптаться, можно быстро потрястись, а можно просто выпить рюмку водки. Но и в камаринской, и в танго, и в фокстроте, и уж, конечно, в Шисгаре даже не самое искушенное ухо могло услышать пение чижика.

Такая вот импровизация, которая закончилась на двадцать шестой минуте.

Аплодисменты. То есть похлопали. Оценили и отблагодарили.

И тут вспыхнул свет.

— Великая сила искусства! — сказала Персидская Кошечка. — Чижик побеждает тьму!

— Наш Чижик устал, нашему Чижику нужен отдых, — запрыгали вокруг меня Лиса и Пантера, обмахивая пот с моего чела кружевными платочками.

— Садись, Чижик, садись за стол! Тебе — самое лучшее, — сказал Суслик, пододвигая ко мне кусок торта с розочкой.

— И водки! — потребовал Женя. — Нужно выпить водки!

Судя по пустой бутылке, водка тоже не простаивала. Но я отказался:

— Водка с тортом — это перебор. Хватит и чая.

— А я не с тортом, я с салом. Из села прислали. Знаете ли вы украинское сало? О, вы не знаете украинского сала, если не торопитесь отрезать добрый шматок!

Лиса налила чашку чая и церемонно подала мне.

— Пей, Чижик, пей, тебе чай полезен.

Включили телевизор. «Огонек» кончился, шел концерт зарубежной эстрады. Восточноевропейской. Польша, Болгария, Чехословакия. Братья-славяне.

— И тебе это нравится, Чижик? — простой Конопатьев открыл вторую бутылку водки.

— Нравится.

— Так ведь мура, серость и отсталость.

— Я так не думаю, — а Карел Готт из телевизора меня поддержал. За ним Киркоров.

— Тебе что, битлы не нравятся?

— Мне много чего нравится, Женя, — и я встал из-за стола. — Я на минутку. Помыть руки.

Вышло минуты две, даже две с половиной. Возвращаясь (квартира-то немаленькая), услышал звуки паники. «Он задыхается!» «По спине, по спине бейте!», «Да сделайте же хоть что-нибудь!»

Я поспешил.

Конопатьев стоял у стола, держась за горло, а в спину ему стучали и хлопали все по очереди. Такое было впечатление. Нет, стучала одна Гурьева.

— Погоди, — я отстранил её, встал позади Жени, обхватил — кулак левой руки «под ложечку», большим пальцем к животу, правую руку поверх левой. — Не бойся, недолго осталось, — сказал на ухо Жени, вышло двусмысленно, но резко нажал обеими руками — в живот и вверх. Под диафрагму. Ещё и ещё.

Плюх! Изо рта выскочил шматочек сала. Так и знал.

Кондратьев задышал.

— Сядь. Рот открой. Открой рот, я говорю, — и пальцами залез ему в пасть. Вдруг что осталось? Нет, ничего.

— Посиди спокойно, всё кончилось, — и я ушел мыть руки заново. Мыло у Юрьева хорошее, вода тёплая, отчего ж не помыть.

Авторское отступление

Способ освобождения дыхательных путей от инородных тел описал Генри Иуда Геймлих, американец с российскими корнями (и активный сторонник сотрудничества врачей СССР и США). Публикация датирована 1974 годом, а уже в 1975 прием Геймлиха стал стандартной методикой врачей неотложной помощи.

Почему Чижик применил его в семьдесят третьем? Может, послезнание. А может, бабушка научила октябренка. Этот прием был известен с глубокой древности и, говорят, встречается чуть ли не в Торе. Заслуга же Геймлиха в том, что он этот метод описал и широко пропагандировал, сделав достоянием всего человечества.

Я настоятельно советую найти на Ютубе инструктивный ролик с приемом Геймлиха, посмотреть, а, главное, потренироваться хоть четверть часика на друзьях и знакомых, и так несколько раз, чтобы применять его на автомате, в любом состоянии. Приём этот из серии «должен уметь каждый», потому что никакая «скорая» за минуту к вам не доедет. Вряд ли. Бог даст, не понадобится, но Praemonitus, praemunitus, то бишь предупреждён — вооружён!

И да, режьте сало мелко! Оно и на дольше хватит.

Второе: пианино в квартире Семена Юрьева вовсе не рояль в кустах. В шестидесятые годы, в начале семидесятых возникло поветрие — учить детей музыке. Иметь в доме пианино стало делом обыкновенным, и стояло оно не только у интеллигенции, но порой и у рабочих. В шахтерском поселке, где рос мой добрый друг, для детей покупали даже рояли — небольшие, кабинетные. Шахтеры зарабатывали хорошо и на многое шли в надежде, что у детей жизнь будет светлее и лучше, чем у них.

«Petrof» — фирма известная, инструменты делала и делает хорошие, и наличие такого пианино свидетельствует как о достатке владельца, так и о серьезности намерений.

Третье: «Донское» и «Цимлянское» — очень достойные игристые вина, во всяком случает, в семидесятые. И я уже присматриваюсь к витринам: не успеешь дописать роман, как Новый Год!

Но я успею. ЕБЖ.