Глава 13 · ТУЛА ВЕКАМИ ОРУЖЬЕ КОВАЛА

23 января 1973 года, вторник

Я ехал в тепле и уюте, слегка откинув кресло, а за бортом нашего «Икаруса» раскинулась матушка Русь во всей своей белизне.

Я протер платком окно, чтобы лучше видеть. Оттепель, плюс четыре, но прежнего снега, куда только достает взору, во множестве. Редкие села промелькивали нечувствительно, унылые неказистые домики, колодцы с журавлями, одинокие жители, бредущие в сельпо, и снова шли покрытые снегами поля, среди которых порой стояли брошенные кормоуборщики, видом своим напоминая утконосых динозавров, застигнутых непогодой, и, поражённые тем, застывших до весны, или навеки. Вот вдали показалась церковь, давно забытая, развалины высятся посреди поля, словно никогда и не было вокруг ни сельца, ни даже городка, а так и построили её посреди голого места во славу русского оружия…

Чувствовал я себя сродни Чичикову, который сто с лишним лет волею Гоголя странствовал по Руси с единственной целью стать человеком: заиметь, наконец, поместье душ в двести, а лучше в триста, жениться на милой барышне с приданым, и завести с полдюжины маленьких чичков себе на радость, Отечеству на благо.

А какова цель у меня? Уж точно не поместье. Нет, я бы и не прочь стать владельцем деревеньки, и даже крупного села (волшебство номер один), но только чтобы у меня был дельный, неутомимый и честный управляющий (волшебство номер два), поскольку я ни сельского хозяйства не знаю, ни понуждать людей не умею, а, главное, и не хочу понуждать. А два волшебства сразу — не жирно ли?

А что хочет человек обыкновенный, паренёк восемнадцати лет от роду, что он считает достойной целью, без которой и жизнь не мила? Мотоцикл, переносной магнитофон «Романтик», настоящие джинсы, отдельную комнату и, конечно, девушек.

Тогда я в порядке. И даже более того. Вместо мотоцикла — роскошная машина, вместо переносного магнитофона — рояль «Блютнер», магнитофон, впрочем, тоже есть. О комнате и говорить нечего, целый дом. Девушки? Надежда с Ольгой их от меня гонят, громогласно заявляя «наш Чижик, наш» — давая остальным понять, чтобы не зарились. Мне с Лисой и Пантерой весело во всех отношениях, чего ж ещё желать?

Вот только джинсов нет. Видно, судьба заботится, чтобы у меня оставалось в жизни неисполненное желание. Чтобы было зачем жить.

Мы въехали в город значимый: и дома в пять этажей, а порой и выше, и улицы пристойного вида, и афиша кинотеатра с новым фильмом заявляли, что это не какой-нибудь заурядный райцентр, а Ефремов, с населением за полста тысяч, и населением во всех отношениях приличным: люди работящие, трезвого поведения и почитают начальство.

Подъехали к автовокзалу.

— Стоим тридцать минут! — объявил водитель.

Все вышли — размяться и вообще.

Чичиков бы пошел в трактир, заказал бы того, другого, третьего и четвертого, да пару рюмок водки, но Павел Иванович был господином независимым: у него имелась тройка лошадей, имелась бричка, имелись кучер Селифан и малый на все услуги Петрушка. А я еду на общественном автобусе. Зато весь путь от Чернозёмска до Тулы займет семь часов, а Чичикову ехать верную неделю, если не заворачивать ко всяким плюшкиным, ноздрёвым и коробочкам. Ну, и в автобусе всяко покойнее, чем зимой в бричке: тепло, в лицо не летят ни колючий снег, ни лошадиные вони, от которых шарфы и платки спасают скверно.

Да и трактира для проезжающих не слишком богатых, но и не сказать, чтобы бедных, поблизости нет. В здании скучный буфет, никаких поросят с хреном, в ларьках и на лотках всякая снедь, выглядевшая, впрочем, аппетитно: крендели, ватрушки, пирожки, рулеты, запеканки, кулебяки, шанежки, творожники, коржи, котлеты в тесте, чебуреки и много ещё чего, названия которому я и не знал.

Но я не решился испытывать желудок. Купил только в газетном киоске свежую «Комсомолку», да обошел три раза автовокзал, и теперь с полным правом могу при случае сказать, что гулял по Ефремову, хороший город, добрый, гостеприимный.

От Ефремова автобус побежал резвее, чуя конюшню, где и покой, и тепло, и зададут корму сытного и вкусного.

В газете ничего не нашёл. Ни о рухнувшем самолете, ни о выживших. Утром, перед поездкой, слушал «Спидолу», передавали, что под Пермью упал самолет. Пассажирский. Они, буржуи, выходит, более осведомлены, чем советские журналисты? Или вот так нагло, по заданию ЦРУ, выдумывают клеветы, очерняя советскую действительность? Чтобы не летали самолётами Аэрофлота? А какими летали?

Сегодня утром Надежда и Ольга как раз самолетом Аэрофлота улетели в Минеральные Воды. Им, как состоящим в профсоюзе, выделили путёвки в санаторий. В Ессентуки. Наде нужно долечить остатки осеннего воспаления легких, Ольга надеется, что знаменитая тамбуканская грязь окончательно избавит от последствий осеннего же перелома голени. Вот что значит профсоюз! На это и взносов не жалко.

А я ехал в Тулу, на зональный шахматный турнир, отбор к первенству России по шахматам. Победитель проходит сразу в финал, призеры — в полуфинал. Мне бы, конечно, хотелось сразу, но соперники в Туле посерьезнее будут, нежели в первенстве нашей чернозёмской области. Почти все участники мастера спорта. Лишь я кандидат в мастера. Тем лучше для меня.

Остановились на минуту в Тёплом, тоже райцентре, но куда меньше Ефремова. И автовокзала-то никакого, а так… недоразумение без печки. Но дайте срок — и здесь будет автостанция, достойная замечательных жителей Тёплого. А что жители Тёплого достойны самого лучшего, никаких сомнений.

И откуда я это знаю? Выдумываю со скуки, как и Чичиков, верно, выдумывал Манилова, Собакевича и губернаторскую дочку…

В Тулу мы приехали точно по расписанию. В пятнадцать двадцать пять. Смеркалось, загорались уличные фонари, после автобуса стало холодно и неуютно. Я поспешил к стайке такси, что паслась у выхода.

— В обком, — сказал я, подавая водителю чемодан. Тот с каменным лицом уложил его в багажник. До обкома ехать всего ничего, ни плана, ни интереса, но если пассажир козыряет обкомом, значит, право имеет, перечить себе дороже.

Мне, собственно, нужно было не в сам обком, а в спорткомитет, что приютили в том же здании.

Зашёл. Зарегистрировался, как участник турнира. Получил направление в гостиницу и талоны на питание. Вернулся к ожидавшему таксисту и поехали в Центральную — так называлась гостиница.

— Ждите, — обнадёжил я таксиста, и налегке, без чемодана, пошёл в вестибюль.

Здесь вам не «Россия», здесь климат иной, и броня отыскалась сразу, но увы, это был четырехместный номер.

— Мне бы одноместный, и получше, — попросил я.

— Есть полулюкс, но ведь это дорого, — ответила регистраторша.

— Ничего, Мария Ивановна, покой дороже, — никакой щерлокхолмщины, ФИО указаны на табличке.

Она занялась оформлением вселения.

— Редкая у вас фамилия — Чижик. На «Огоньке» пели песню Михаила Чижика, он вам не родственник?

— Родственник, — но вдаваться в подробности не стал.

Сходил за чемоданом, отпустил таксиста, умеренно вознаградив за стойкость и мужество.

Поднялся в номер. Нет, не «Россия», но много ли нужно восемнадцатилетнему комсомольцу? Развесил и разложил в шкафу одежду, потом вспомнил о еде. В столовую? Поздно. В ресторан? Лень. Взял на вахте кипяток, и отужинал по-походному. Из домашних припасов, которыми снабдила меня Вера Борисовна. Бутерброд с копчёной колбаской, другой с пошехонским сыром, и кофе, индийский, растворимый, две ложечки на стакан. Вера Борисовна сделала так: взяла баночку с завинчивающейся крышкой, и наполнила его смесью: треть кофе, треть сухого молока, и треть сахару. Вышло хорошо, да и вообще много ли студенту, существу неприхотливому, нужно?

Теперь прогулка. Пусть время тёмное, но улица Советская — не какой-нибудь Бродвей. Тут не зарежут, не похитят, не пристрелят.

И я пошел гулять, как предписала мне профессор кафедры физического воспитания Петрова, «с целью максимальной стимуляции мозговой деятельности».

Гулял ровно тридцать минут. Некуда здесь особенно гулять. Тула — город непраздный, жители — труженики, им не до гулянок по вечерам. Да и холодно, это в Чернозёмске оттепель, а здесь все минус десять, и ветер северный, умеренный до сильного, как и обещало радио в номере.

В книжный я не успел, а в гастрономе купил-таки плавленый сырок «Дружба», плитку шоколада «Гвардейский» и две бутылки минералки. Насчет «Гвардейского» мне Бочарова посоветовала: снимает утомление, улучшает внимание.

Вернулся в номер. Отжался от пола двадцать раз, но в два захода. Хотел было принять душ, но в дверь постучали.

Кто-кто-кто в теремочке живёт? А кого это на ночь глядя несёт?

Открываю. Человек лет тридцати, в очках, в слегка потертом костюме, шахматная доска под мышкой, и часы в руке. Шахматные часы.

— Добрый вечер! Простите, вы мастер из Чернозёмска Михаил Чижик?

— Прощаю, но я не мастер, а только кандидат.

— Но играете в турнире?

— Да.

— Я тоже, Гена Сидорчук, из Липецка, мы соседи. Могу я войти?

— Входите, — пропустил я соседа. — Чем обязан?

— Да так, познакомиться, пообщаться, если вы не возражаете.

— Давайте общаться, — согласился я, предложил стул, и сам сел тоже.

— Давай на ты, мы же почти земляки.

— Почти не считается, — я не спешу переходить на ты с незнакомцами. Да и со знакомцами не спешу. Одноклассники, однокурсники — это другое.

Если Гена Сидорчук смутился, то виду не показал.

— Раньше я вас на турнирах не встречал.

— А раньше я и не выезжал на турниры.

— А сейчас?

— Победил в первенстве области, вот и удостоился.

— А Коваленко? За Чернозёмск обычно Коваленко играет.

— Коваленко пропускает, — я не стал уточнять, что наш мастер Коваленко отстал от меня на три очка.

— Не желаете в блиц побаловаться? На интерес?

— И какой интерес?

— По рублику, если хотите, — и, не видя реакции, добавил, — или по полтинничку.

— Только пешки зря трудить. Весь вечер стучишь, а дела на трояк.

— А что бы предложили вы?

— По пятерке. И четвертной под доску.

Сидорчук из Липецка посмотрел на меня с опаской — уж не псих ли я?

— Нет, это, честно скажу, не мой уровень.

— Тогда не смею задерживать.

Расстались мы, впрочем, чинно, с уверениями в полном почтении.

Ну-ну.

Идти в душ я решил погодить. Вместо этого вышел в фойе. Посмотреть телевизор. В моем полулюксе телевизора не было. В другой раз возьму полный люкс. Если они будут — и другой раз, и полный люкс.

Телевизор, большой «Горизонт», работал вполголоса, и смотрела его семейная пара из Узбекистана, или какой-нибудь другой азиатской республики, здесь я не силён. Как раз началось «Время», я устроился в мягкое кресло и стал внимать.

Всё хорошо, люди дают стране уголь, сталь, бетон и рекорды. Никаких катастроф. Врут буржуины!

Успокоенный, я собрался вслед за узбеками уйти спать, успел выключить телевизор, как тут с нижнего этажа поднялась троица: уже знакомый Сидорчук и двое постарше.

— Это вы, молодой человек, играете блиц по пятерке? — сказал один из старших.

— Не играю. Но готов сыграть.

— Двадцать пять рублей на матч?

— Двадцать пять.

— Играем?

— Играем, — согласился я.

Сидорчук пододвинул второе кресло, поставил доску, расставил фигуры, перевел стрелки на часах. Видно, был за младшего не только по возрасту.

Часы я проверил, всё правильно. Достал из кармана пиджака заготовленный четвертной и положил под край доски. Посмотрел на соперника.

— Джентльмены верят на слово, — сказал соперник.

— Я не джентльмен. Я Чижик. Михаил Чижик.

— А я Чепукайтис. Генрих Чепукайтис, — представился соперник.

Потом усмехнулся, вытащил десятку, пятерку дал Сидорчук, а добавил десятку третий. Вскладчину играют. Делят риски. Правильно, так и нужно.

Генрих протянул руку, я её пожал (знаком, не знаком, но все шахматисты — семья), и мы начали игру.

Чепукайтис играл корректно, никаких грязных приемов типа опрокинуть фигуры. Тем лучше.

Через час я стал богаче на двадцать пять рублей.

— Что ж, молодой человек, вы меня удивили. Даже поразили. Надеюсь, не откажете в реванше?

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас у нас денег не станет. На днях.

— Будут деньги — заносите, — согласился я и пошёл, наконец, принимать душ.

Вода оказалась горячей, напор — хорошим, полотенца — большими и чистыми, и я улегся спать совершенно довольным. И даже стал планировать, чего и когда буду добиваться в жизни. Помимо джинсов, конечно.

Обычное бдение, с без четверти трёх до четверти четвёртого, настроения не испортило. Ну, встал, ну, лёг, ну, опять уснул.

В шесть утра из соседнего номера раздалась бодрая песня «Тула веками оружье ковала». Мне понравилось, но я не проснулся. Проснулся же только в девять, бодрый и готовый к подвигам. К десятиминутной зарядке.

Завтрак в кафе порадовал: вкусно, сытно, и расплатился талонами, выданными в спорткомитете. Потом погулял уже по дневной Туле, дошел до места проведения турнира — Дом Культуры железнодорожников. Открытие и жеребьевка в три пятнадцать, а собственно тур начнется в четыре, чтобы идущие с работы туляки и тулячки могли посмотреть игру в решающей поре. Если захотят, конечно.

Времени масса. В киоске взял свежую «Комсомолку», местный «Молодой коммунар» (в Чернозёмске молодежная газета того же названия) и толстый журнал «Дружба Народов» от сентября прошлого года. Дружба дружбой, но как насчёт табачку, то бишь литературы? На обратном пути заглянул и в книжный, но ничего интересного не нашёл и купил школьное издание «Мертвых душ»: раз уж стал мне мерещиться Чичиков, недурно бы и вспомнить подробности.

Вернулся в номер около часу, подремал немножко (в гостинице в это время тишина, горничные кончили уборку, а постояльцы все в делах, доказывая тем, что Тула — город занятой, праздности не любит), встал, надел выпускной костюм, повязал галстук и пошёл в Дом Культуры. Оно и моцион, и времяпрепровождение. Обедать перед игрой вредно, хватит и шоколадки, что захватил с собой, шоколадки и бутылки «Смирновской», но не водки, а минералки. Я бы предпочёл боржом, но человек предпочитает, а гастроном располагает только «Смирновской».

Открытие прошло живо, речи правильные и короткие, жеребьевка тоже времени не заняла, да и мне, кандидату в мастера спорта, привередничать не по чину.

Первую партию выпало играть с почти земляком. Я посмотрел на Сидорчука, улыбнулся плотоядно, пожал руку и сделал ход.

С новым способом мышления я уже обвыкся, и нашел ему объяснение из курса физиологии. Теорию-то я и прежде знал: развивать фигуры, контролировать центр, занимать открытые линии, прорываться на седьмую горизонталь, менять плохие фигуры на хорошие, и прочая, и прочая. Но сейчас наступило истинное понимание шахмат, и участок мозга, отвечающий за шахматные расчеты, начал работать отчасти автономно, не отвлекаясь на другое, и тем достигает лучшей продуктивности. Опытный автомобилист не раздумывает, на какую педаль ему нажать и на сколько градусов повернуть руль, а делает это на автомате. Думает не как ехать, а куда. И зачем. Вот и я достиг следующей ступени шахматного развития и стал играть лучше. Насколько лучше — не знаю. Мой самозаявленный тренер, Антон Кудряшов, применив какую-то американскую систему подсчета, утверждает, что я играю минимум в силу крепкого международного мастера. Впрочем, добавляет он, пока сыграно мало партий на высоком уровне, вот наберется хотя бы сотня встреч с мастерами, тогда и поглядим.

Сидорчук был лишь третьим из сотни. Играл осторожно, играл пассивно, видно, вчерашний мой матч с Чепукайтисом его напугал, и к двадцатому ходу моя позиция была явно лучше, а к тридцатому он сдался.

Вот теперь можно бы и пообедать, но и шоколад, и адреналин отогнали голод.

Что делать одинокому комсомольцу восемнадцати лет в хорошем, но чужом городе?

Я пошел в цирк. И не пожалел. Смеялся, веселился, волновался за канатоходцев, восхищался воздушными гимнастами, в общем, чувствовал себя на свои восемнадцать. И перекусил в буфете. Удачный оказался день.

Прогулка, отжимание, душ, сон.

Перед пробуждением явился мне Чичиков. Он сидел в моем полулюксе, во фраке цвета брусники с искрой, в клетчатых панталонах, ловко задвинув левую ногу за правую, сидел и смотрел на меня испытующе и печально.

— Трудно жить, Михаил — ничего, если я буду звать вас просто Михаилом, мой возраст и мой чин извиняют меня, — трудно жить без цели. Сам-то я знаю, что завершу свой путь в геенне огненной, и хоть страшна эта участь, но много страшнее другая — думать, что вместе со мной в адское пламя попадут и дети мои, и внуки, и жена, и друзья, если, конечно, я обзаведусь ими. Вся моя цель и заключается в том, чтобы избавить их от страшной кончины. Как избавить? Не знаю, но ведь дан же человеку на что-нибудь ум! Даже бабочка способна переменить историю, если не позволит себя растоптать. А мёртвые души, что мёртвые души… Мертвые души не цель, а средство, Михаил.

Сказав это, Павел Иванович начал таять. Не как Васин, иначе. Сверху вниз. Сначала исчезла голова, потом грудь, живот, ляжки, всё остальное, и только левый сапожок задержался на секунду-другую.

Авторское отступление

Шахматный чемпионат России, точнее РСФСР, был не самым значимым соревновании. К нему не допускались не только шахматисты союзных республик, но и москвичи, и ленинградцы. Это снижало уровень состязания, но давало шанс провинциалам. Обыкновенные любители порой даже и не знали чемпиона России, писали о чемпионате только в специальных спортивных изданиях, центральные же «Правда», «Известия» и другие вниманием не удостаивали. Тем менее замечали отборочные соревнования, те же зональные.

Игра в блиц, пять минут на всю партию каждому, на ставку — обычное времяпрепровождение шахматистов во время турниров (ещё — преферанс).

Но встреча Миши Чижика с Генрихом Чепукайтисом целиком на совести автора. Генрих Чепукайтис — легенда блица. Играл он по принципу «Удивил — победил!» и часто делал ходы вопреки шахматной логике. Будь у соперников больше времени, такие ходы привели бы к поражению, но в условиях блица Чепукайтис побивал и знаменитых гроссмейстеров. Но он был жителем Ленинграда, и потому принимать участие в чемпионате России никак не мог.

Новогодний «Огонек» смотрела вся страна. Выбора не было, в большинстве областей транслировали две телепрограммы, а порой и только одну. Альтернативой «Огоньку» был концерт симфонического оркестра с классическим репертуаром, так что соотношение было девяносто девять к одному в пользу «Огонька». Через две недели передачу повторяли. Не удивительно, что Чижика запомнили. Фамилия тоже тому способствовала.

Советские авиакатастрофы практически не освещались в советских СМИ, и потому складывалось мнение, что «Аэрофлот» летает практически безаварийно. На самом деле крушения самолетов случались нередко, в описываемом тысяча девятьсот семьдесят третьем году было пятнадцать катастроф с числом погибших от десяти и выше, всего же в том году в результате авиапроисшествий в гражданской авиации Советского Союза погибли восемьсот девяносто два человека. Возможно, и больше. Но умолчание великая сила, и многие до сих пор убеждены, что прежде и летчики, и самолеты были куда надежнее нынешних.

Накануне эпизода в результате авиакатастрофы самолета Ан-24 погибли 39 человек, и потому неудивительно, что Чижик волнуется за улетевших в Минводы.