Глава 15 · БЛИЦВОЯЖ

7 марта 1973 года, среда

— Ну да, было дело. Жал руку, слова говорил хорошие. А Ольгу нашу и вообще обнимал-целовал, — говорил я неспешно. Куда спешить, если рассказываешь по утвержденному плану и с минимумом отсебятины. — Рука у Леонида Ильича крепкая, а глаза — что рентген. Самую суть видят. Но добрые, чего уж там. Понимающие.

После двойной премьеры «Малой Земли», сначала в Большом Театре, а потом в нашем Оперном, мы с Ольгой стали известными, и не только в Черноземске. Опера и в самом деле понравилась. Мне так думается. Ожидали торжественно-протяжное славословие, а получилась живая. Ну, и политрук, в котором всякий без подсказки узнавал Леонида Ильича, был отважным воином, защитником и мстителем, а не просто вещающей головой, что, думаю, пришлось Брежневу по душе.

Брежнев после премьеры подошел к артистам. Вот так, запросто взял и подошел. С ним были двое, верно, положенная охрана, но держались тактично, мол, мы — мебель, не обращайте на нас внимания. Никакой опаски, что вдруг какой-нибудь Каракозов начнет стрелять из пистолета. Никто и не начал. Побыл он с нами минут пять, потом с сожалением покинул, дела мол. Это понятно, что дела. А мы пошли праздновать успех. И да, со мной Брежнев разговаривал недолго. Собственно, это и разговором не назовешь. Сказал — «Нужное дело сделали, молодцы» — вот и весь разговор. Но эта коротенькая фраза дорогого стоила. Нужное — это не просто оценка, это руководство к действию. Каждый театр понял, что — нужно. Нужно ставить.

«Огонек» опубликовал большой и доброжелательный материал о молодых дарованиях, обо мне и Ольге. Больше, конечно, об Ольге. Музыка что, музыку словами не передашь. А поэзию — легко. Печать для этого и предназначена, для поэзии. В идеале. Были в журнале и фотографии: мы со сцены Большого Театра раскланиваемся перед зрителями, мы вместе с артистами, и, главная — мы с Леонидом Ильичом. Он в центре, мы справа и слева, Ольгу он отечески приобнимает — о чём ещё мечтать? Чтобы меня обнимал?

И на нас посыпались предложения отовсюду. Таллин и Одесса, Свердловск и Саратов. Каждый музыкальный театр страны хотел поставить нашу оперу. Потому что «нужное дело». Авансы шли косяком и складывались в суммы почти пугающие. С непривычки.

Но следом пришла и расплата. Комитет комсомола подвиг нас на встречи со студентами. Рассказать о нашей творческой работе, о премьере, и о встрече с товарищем Брежневым Не только со студентами нашего института, а всех вузов города. Еще и школы собираются поручить. Или нас поручить школам. И техникумам. И профтехучилищам. Раз в неделю. Перед выходным днем. Они ж с пониманием, в комитете комсомола. Но это в школы и техникумы. Потом. А пока — два вуза в день. Ударная неделя. Пока не обойдем все вузы. Нужное дело тоже, не спорю.

Мы слушателей не мучили. То есть не очень. Я, если в зале было пианино, играл трехминутный отрывок из оперы, песенку кафешантанной певицы (не пел, нет, нет, нет!), Ольга читала свои стихи, потом отвечали на вопросы и — спасибо за внимание, спасибо вашему дому!

Но расходились не сразу. Вернее, не все. С тех пор, как Ольга вошла в редколлегию областного литературного журнала «Степь», неделю назад, к ней стали обращаться авторы стихов с просьбой прочитать, оценить, а то и опубликовать.

Ольге это нравилось.

Сегодня вместе со стихотворениями поэты подарили Ольге букетик гвоздик. В честь восьмого марта.

— А от тебя, Чижик, цветочка не дождешься, — сказала она, когда мы сели в «ЗИМ». Двенадцать пятнадцать, по графику.

— Я клумбу высажу, со всякими цветами, прямо перед домом. И назову её Ольгой, владей, — я и в самом деле собирался вернуть клумбу на то место, где она была при бабушке. Дедушка цветы забросил, говорит, грустно уж больно. А мне не грустно. То есть да, грустно, но всё равно, пусть напоминает о бабушке.

— А другую клумбу, конечно, Надеждой, — сказала Ольга.

— Хорошая идея, я подумаю.

И мы поехали, выдерживая расписание. В двенадцать сорок подхватили в институте Бочарову (нас-то с Ольгой по случаю выступления отпустили, с лекции по Истории партии) — и в аэропорт. Потребные вещи загодя были уложены в багажник.

Прибыли в тринадцать ровно, «Зим» я поставил в служебном гараже (договорился с хорошим человеком), и быстренько-быстренько на регистрацию, на рейс Черноземск — Одесса.

Успели. В тринадцать пятьдесят пошли на взлет.

«Ту-134» был наполнен едва наполовину. Погодите, придет лето, когда к морю двинется, подобно леммингам, работящий трудовой народ, билеты на самолет нужно будет за месяц покупать. И то…

Взревели моторы, взлетная полоса рванула назад, быстрее, еще быстрее, так быстро, как только возможно, и еще быстрее…

Люблю я взлёт. Вот бы и самому так. Без самолета. Короткая пробежка, прыжок, полёт. А то и без пробежки, с места и ввысь! И ведь кажется, что мог, мог! И летал!

Великое дело — авиация. Пять градусов по широте и восемь по долготе, без малого девятьсот километров по прямой одолеваются за полтора часа. Со взлётом и посадкою. И если в Черноземске весна лишь по календарю, то в Одессе разлита в воздухе. На наш чернозёмский взгляд.

Пятнадцать сорок пять. С полученным багажом (мой чемоданчик совсем маленький, у девушек, естественно, побольше) мы пошли на стоянку.

По случаю двойного подорожания свободных такси — что ласточек в конце августа на проводах. С ударением на последнем слоге. Или на первом. И так, и так можно: они, ласточки, готовятся к отлёту в Африку и собираются на организационную встречу.

— В гостиницу «Спартак», — сказал я.

— Хорошее место, — одобрил шофёр. — Историческое.

И мы поехали. Не так быстро, как на самолете, но быстро.

— Хорошо здесь у вас, — сказала Надежда. — Весна!

— Вы приезжайте в мае, вот тогда будет весна! — ответил таксист.

— Одесса всегда Одесса, — ответил я.

— Что да, то да. Любите Одессу?

— Кто ж её не любит?

В «Спартаке», гостинице со славной историей, узнав, что мы прилетели из Черноземска, сказали, что нам крупно повезло, и такой весны не помнят даже старожилы. Плюс восемнадцать!

Вселились в шестнадцать сорок. Девицы в двухместный, я в полулюкс. Освежившись и переодевшись, я стал ждать. В семнадцать тридцать зашли и девицы. Быстро управились.

И мы пошли в Оперу, своим ходом. Расстояние невелико, а пройтись по Дерибасовской — это пройтись по Дерибасовской. Ланжероновская тоже хороша.

В опере нас встретили радушно. Торжественно подписали положенные документы (вот что значит «нужное дело», спасибо, дорогой Леонид Ильич!). Отвели в малый буфет, угостили, предупреждая, что это так, разминочка, главное действо будет после спектакля. Сегодня давали «Турандот». Мы закусили (бутерброд с икрой, бутерброд с крабами и бокал брюта для дам и минералка для меня), потом до третьего звонка походили по самой опере, любуясь красотой, и красотой не дешевой. Смотрели представление из литерной ложи, как большие люди и важные гости. В антрактах опять фланировали среди разодетой публики. Мы, впрочем, тоже соответствовали, я во фраке, повязал бабочку, дамские наряды не описываю, не в силах.

Слушая арию Калафа, позавидовал и взгрустнул: вот если бы и я так мог! Но тут же одёрнул себя: люби не то, что хочется любить, а то, что можешь, то, чем обладаешь. Мне тоже немало перепало со стола ангелов, главное, не просвистеть, не зарыть в землю, не истощить дурной тяжелой работой.

После спектакля был ужин для избранных, и мы в эти избранные попали. Было весело, я даже выпил бокал вина («в честь женского праздника, Чижик!»), а потом очень весело. Одесские джентльмены любезничали с Ольгой и Надеждой, одесские леди уделяли благосклонное внимание мне, что может быть лучше.

А потом меня прошиб ледяной пот.

Моим девицам захотелось петь!

Нет, я не против пения, как такового. Перед своим братом-студентом они поют вполне сносно, а если я в коренниках, даже и хорошо. Но здесь! В одесской опере! Нет, в Одесской Опере!

Ведь потом не простят себе позора. И мне не простят. Но то потом, а сейчас, разгоряченные праздником, вином, вниманием и общей певческой атмосферой, они захотели показать, что тоже не лыком шиты.

Пришлось идти на амбразуру грудью. Гранат в запасе не имелось.

— Для прекрасных дам прошу позволения исполнить одну песню. Только одну — успокоил я.

— Просим, просим, — поаплодировали дамы. В опере коверному не место, но почему бы и не попробовать?

Я подсел к роялю (разумеется, в малом буфете был рояль, это обязательно), начал тренькать. А потомзапел. «I can’t live if living is without you».

Родительскую школу не скроешь. Меня стали слушать внимательно и всерьез. А пожилой одессит подошел к роялю, подсел и показал мне, мол, встань и пой. Был он мастером, даже гроссмейстером: играл не только прошлое, но и будущее песни. Может, конечно, и слышал её прежде, но не думаю.

Стоя петь куда как лучше. Голос мой если и не противный, то всё равно громкий. Шесть октав. И видят ангелы или демоны, я старался. Весна ли, настроение, сама Опера тому причиной, но я показал всё, что умел, и даже то, чего не умел никогда.

Мне подпевали, и кто подпевал — солистки Одесской Оперы! Слов они не знали, поначалу обходились «ля-ля-ля», но потом запомнили, что тут запоминать.

В общем, Черноземск я не посрамил.

И тут же засобирался. Этому меня тоже научили родители: уходить нужно тогда, когда уходить совсем не хочется. В памяти остается последнее, вот и я в памяти присутствующих останусь ярко-горящим метеором, а не упавшим на землю камешком. При прощании аккомпаниатор спросил, что за музыка, не моя ли? Увы, не моя, случайно услышал по радио. А слова? Слова чьи, тоже не знаю, но текст могу записать. А за русским — обращайтесь к Ольге, она в нашей команде поэт.

На роскошной «Испана-Сюизе» с аистом на капоте («нет, нет, никаких пешком, я настаиваю!» сказал директор оперы) нас вернули в отель как раз к полуночи. Ну, получасом позже. Немного прокатились по Одессе. Видели узенький серпик Луны, опускающийся в море, огни кораблей на рейде, дышали морским воздухом.

Девицы обратную дорогу молчали. Дуются, что я им не дал выступить?

В номерах — букеты цветов. И бутылка шампанского От Оперы. Одесса!

— Ты уж Чижик, прости нас, — сказала Ольга.

— Дуры мы, дуры, — подхватила Надежда. — Куда полезли — петь в Опере! Стекляшками перед бриллиантами хвастать хотели.

— Никакие мы не стекляшки, — возразил я.

— Не утешай, Чижик, дуры-то мы дуры, но не до такой степени.

— Не стекляшки, — повторил я. — В пении нам, конечно, с Оперой не тягаться. Но жизнь — не только пение. Мы в другом сильны.

— В чём? — спросила Надежда.

— А вот это самое интересное в жизни — найти, в чем ты силён.

— Ты, Чижик, и в пении… Хоть сейчас на эстраду.

— Да не хочу я на эстраду, — сказал я. Честно сказал. И мне поверили. Раскупорили шампанское, гулять, так гулять, и встретили наступивший праздник не в сожалениях, а в радостях.

Наутро голова не болела. Ничего не болело, кроме руки, искусанной крысами, да и та прошла, стоило мне сделать утреннюю зарядку. Отлежал я её во сне, отсюда и крысы. И да, шампанское тоже не для меня, пора бы понять.

На первую половину дня у нас тоже было дело, хоть и красный день календаря. Теперь главной была Бочарова, поскольку сегодня мы встречались с комсомольским активом Одесского медицинского института имени Пирогова.

Это была её идея: вызвать на социалистическое соревнование одесситов. В чем, собственно, заключалась суть этого соревнования, я не знал. Но догадывался. Есть города побратимы, есть университеты-побратимы, почему бы нам и не побрататься с одесским мединститутом? Институт за, горком комсомола тоже за, и партия сказала — можно! И вот Надежду, как инициатора, назначили ответственной и послали в Одессу за счет комсомола. Думаю, здесь и Ольга перед кем нужно словечко замолвила. Уверен.

Надежда поддерживала нас вчера, комсомол всегда придаёт силы. Мы были с ней сегодня. На актив пришло человек сто, это несмотря на праздник. Поговорили о комсомольских делах, затем мы с Ольгой рассказали о «нашем творчестве», отвечали на привычные вопросы, местные поэты передали Ольге свои творения для рассмотрения, а под конец огорошили вопросом, не мы ли этой ночью выступали в Одесской Опере.

Надо же! Вот и верь, что добрая слава лежит. Одесса ведь город большой, считай, миллионник (считай, не считай, а всё равно миллионник, говорят одесситы) — а здесь уже знают. Ну да, мама одного из присутствующих была вчера на ужине, вот и рассказала сыну. а он раззвонил остальным.

Мы признались, что трошки було. А не споем ли мы сейчас? Нет, сейчас не споем. Не в голосе мы с утра. Давайте мы, то есть студенты черноземского института, приедем к вам осенью с концертом? А потом и вы к нам? И напоёмся вволю, и вообще!

А давайте, согласились одесситы. Куда как лучше осенью с концертом ехать к морю, чем копать картошку. Ну, и одесситов мы тоже принять сумеем, хоть и море наше рукотворное.

И мы расстались в ожидании новых встреч. Молодец, Надежда, результат превзошла ожидания. И дома к ней никто не придерется, что ездила на чужой счет. На свой! И очень удачно!

Погуляли по городу. Прокатились на трамвае («что б вам так доехать, как вы купили билет!»), спустились к морю, поели в припортовой кафешке горячих кур с вертела (очень вкусно), и, немного отдохнув и собравшись с силами, одолели потемкинскую лестницу. Все считали ступени, и получили три результата — сто девяносто пять, сто девяносто восемь и сто девяносто четыре ступеньки. Погуляли по приморскому бульвару до воронцовского дворца, и еще, и еще, и ещё. Было сытно, солнечно и тепло, а чего больше желать комсомольцам? Мне больше всего понравились не лестницы, не дворцы, и даже не море, а сами одесситы. А одесситы были в ажитации. Одни уезжали, другие оставались. Уезжавшие надеялись на лучшее, остающиеся верили в лучшее, но и те, и другие излучали оптимизм. Кровь у них, что ли, чуть горячее, разум чуть быстрее, душа ли чуть добрее, но было мне здесь хорошо. Да и девушкам тож.

Вернулись в гостиницу, чуть отдохнули, и уже в шестнадцать часов двинулись к аэропорту. Жалко улетать, а нужно. Ничего, приедем осенью. На премьеру нашей оперы и с концертом нашего института. Тогда и в море купаться будем, сентябрь тут благодатный, и на Привоз сходим, и в иные славные места.

Опять полёт (это хорошо), опять приземление (а это и совсем хорошо), «ЗИМ» ждал нас в целости и сохранности, и вот мы ехали в Черноземск, совсем неторопливо не только по сравнению с самолетом, а и с обыкновенными автомобилями. Не хотелось завершать такую славную поездку.

— Да, отлично развеялись, — сказала Ольга.

— Да, Чижик, умеешь поздравить девушек с международным женским днем! — согласилась Ольга.

Я скромно помалкивал. Ну да, эту поездку я готовил загодя, но не я ж один, все мы готовили, всяк по-своему. Была лишь проблема выбора: Одесса, Ленинград, или, может быть, Таллин? Но на севере сейчас сумрачно и прохладно, на север можно поехать позже. В мае, а то и летом. Страна наша велика и обильна, оперных театров изрядно, медицинских институтов тоже немало.

Развез я девушек и отправился восвояси. В Сосновку.

Если честно, затеял эту поездку я вовсе не ради девушек. Для себя, любимого. Посмотреть, как оно будет.

Теней в Одессе я не видел, это хорошо.

А крысы шли за мной по пятам. Это плохо.

Но меня они пугают всё меньше.

Я вошел в дом, прочитал записку Веры Борисовны, что и где она приготовила для меня, уселся в кресло и стал размышлять.

Было над чем.

Авторское отступление

1. Авиатраспорт в советское время был развит чрезвычайно — по сравнению с сегодняшним днем. В семидесятые и начало восьмидесятых я летал из Воронежа во многие города страны — Таллин, Ригу, Вильнюс, Минск, Киев, Кишинев, Одессу, Симферополь, Минводы, Тбилиси, Ереван, Ленинград — это навскидку. Даже в Москву один раз летал (случайно, обычно куда удобнее было ехать поездом). Были и местные, внутриобластные рейсы. Увы, увы, увы. Сегодня авиаперелет для студента дело редкое и недешевое. Да и не только для студентов: авиарейсов куда меньше. В Тбилиси или Одессу уже не слетаешь. Прямо сегодня моя молодая коллега-сменщик едет в Петербург автобусом, чего мне сорок лет назад просто бы и в голову не пришло — долго и утомительно.

2. В 1973 году проезд на такси подорожал вдвое — и посадочные, и временные, и километраж. Несколько месяцев (в Москве поменьше, в провинции подольше) жители были в шоке и брали такси только в самых крайних случаях. Ну, не считая мажоров.

3. Оперный театр Одессы — это чудо. Увижу ли тебя снова? Как знать. Но всем настоятельно рекомендую. Если есть (будет) возможность.

4. Песню «Without You» Чижик слышал по радио в исполнении Гарри Нильсона (Harry Nilsson), но, воспитанный на классических традициях, спел её по-своему. Как оперную арию.