Глава 16 · ВЕСЕННИЕ ВИЗИТЫ

25 марта 1973 года, воскресенье

Я сидел на балкончике мезонина в простом деревянном креслице, сидел и дышал. Редко и размеренно.

Только что ушли люди из Союза Художников, унеся с собою тщательно упакованную дедушкину картину.

Перевозить картину — дело непростое, особенно когда картина большая. Вот как дедушкина «Отвага». Но меня эта участь миновала. Транспортировкой занялись знатоки, специалисты, профессионалы.

В Черноземское отделение Союза Художников СССР пришло приглашение принять участие в выставке «Шаги Победы». Посвященной, как следует из названия, победе в Великой Отечественной Войне. Устным условием было представление картин народного художника СССР Ивана Петровича Чижика. В обязательном порядке. А других — кого хотите. Числом до четырёх. Помимо дедушки.

И художники кинулись к наследнику. То есть ко мне. Так и так, братец, выручай, нужна картина Ивана Петровича, на военную тему. А я — извольте, братцы! Есть одна. Последняя работа дедушки, вершина творчества, венец. Только смотрите, не повредите полотно. Не сомневайся, отвечают, разве мы без понятия, доставим со всем бережением, родное дитё такой заботы не знает. Слова другие, но смысл тот же. И то: все знали, что выставка в ведении Марцинкевича, и все (из принимающих решение) знали, что Марцинкевич — муж Соколовой-Бельской, невестки народного художника Чижика. Так что да, будут вести с бережением. Надеюсь, что ситуация с семью няньками не случится.

Но на стене гостиной по-прежнему Леонид Ильич с автоматом наперевес высаживался на Малую Землю. На стене авторская копия, а лучший, казовый оригинал дедушка загодя упаковал на долгое хранение. Не таким уж долгим оно получилось.

Собственно, была идея выставить картину в Большом театре к премьере оперы, но я решил погодить. Сын сочинил оперу, бывает, мама ведущая солистка — тоже бывает, но если и дедушка с картиной — это перебор.

Ничего, выставка даже лучше. В театральном фойе к нашей опере она бы, картина, и к месту, а в остальные дни? Снимать — вешать — снимать? Смешно. А дедушка смешным быть не хотел.

Я готовился к финалу первенства России по шахматам. Должен был готовиться. Но не знал, как.

Зональные соревнования в Туле были выиграны с абсолютным, то есть стопроцентным результатом. Так громил на пути к шахматному трону своих конкурентов Фишер: Ларсена шесть-ноль, Тайманова шесть-ноль. Но и Ларсен, и Тайманов — очень сильные шахматисты, гроссмейстерская элита. Я же играл с провинциальными мастерами. Ларсен мог бы дать этим мастерам сеанс одновременной игры — и победить. Так на основании американской методы подсчитал мой тренер Антон. Потому никакого головокружения от успехов быть не должно.

А у меня его и не было — головокружения. И дышал на балконе я не поэтому. Я просто завел общую тетрадку, в которой вёл дневник подготовки к турниру по рекомендациям профессора Петровой Лидии Валерьевны, заведующей кафедры физического воспитания и лечебной физкультуры. Видно, надеется ввести на кафедре направление спортивной медицины. С дополнительными ставками и дополнительным финансированием. Науки для. А я один из подопытных. С перспективой стать сподвижником, если я правильно понял слова Лидии Валерьевны. Дневник вести — дело простое до невозможности. Расчерчены столбики, каждый столбик — назначение. Десять минут зарядки, двадцать отжиманий — это утром, перед душем. Полчаса ходьбы — когда придётся, по ситуации. Четвертый столбик появился на днях, как целевое добавление к финалу первенства России: вдыхание свежего воздуха в покое — десять минут. Нужно не просто дышать, а неспешно. Восемь вдохов в минуту. В конце упражнения ставишь крестик, что задание выполнено, и всё. А можно поставить крестики разом за неделю. Или даже за месяц. Ничего не выполняя. Никто ведь не контролирует.

Но я человек честный, сижу, дышу. Окисляюсь.

А другой подготовки не знаю. Читать шахматную литературу, разбирать дебюты? Ну да, почитываю «64», шахматную газету-еженедельник, на предмет партий элиты и не очень. Любопытно, но не более. Как чтение «Родной речи» за четвёртый класс.

Есть ещё такая вещь, как тренировочные сборы. Вместе с тренером, а то и с целой командой едешь на турбазу или малолюдную гостиничку куда-нибудь в горы, на дивное озеро, или к морю, и там разбираешь дебюты, изучаешь игру соперников, и тому подобное. Но и если бы я поехал, то с девушками, а не с Антоном. Зачем мне Антон на турбазе? Хотя и Антон не помешает — решать текущие вопросы. Да беда — у меня уровень не тот, тренировочные сборы не по сеньке. Во всяком случае, пока.

Зато профессор Петрова добилась для меня свободное посещение лекций, что немало. То есть считаю нужным — хожу и слушаю, как передиктовывают учебник химии или иной учебник, а не считаю, так и не хожу. И с семинарскими занятиями кое-какие поблажки. Зачеты можно сдавать досрочно или послесрочно. В зависимости от графика соревнований.

Возможностями своими я не злоупотребляю. Лекций не пропускаю, занятий тем более. Просто потому, что если не ходить на занятия, куда тогда ходить? Начнётся турнир, другое дело. Но турнир начнётся двадцатого мая, а сейчас играются полуфиналы, которые я, как победитель зоны, миновал, вышел прямо в финал. Чем и укрепил профессора Петрову на позициях спортивной медицины. Финал первенства России — это вам не первенство города, пусть даже такого, как Чернозёмск!

Десять положенных минут давно прошли, и я просто сидел на балконе и просто дышал, как обыкновенный человек, а не научно тренирующийся спортсмен.

К воротам подъехала «Волга». Открывать их и въезжать внутрь папенька не стал. Мол, на минутку заехал. Книги отдать.

Сегодня утром позвонила Анна, у них-де мои книги всё лежат и лежат, не хочу ли я их забрать. Хочу, сказал я, когда приезжать. А приезжать и не нужно, они сегодня собираются в Сосновку и захватят с собой книги.

Я спешно спустился вниз.

С папенькой и его молодой женой встречаться приходилось нередко, особенно во время репетиций оперы. Как не встречаться? Держался папенька подчеркнуто сердечно, но дистанцию сохранял, и как не сохранять, зачем дразнить гусей семейственностью. Анна же всегда обнимала, целовала в щеку и звала «нашим медвежонком». По-моему, переигрывала, и переигрывала сильно, но вот нарочно или нет, не знаю.

В калитку входила Анна со стопкой книг перед собой. Я перехватил книги, понес в дом, а папенька с Анной шли за мной. Операция «Троянская книга».

Прошли в гостиную. Сели. Посмотрели друг на друга. Я предложил «боржоми» — две бутылки и три стакана стояли тут же на столе. Желающих не оказалось.

— Миша, я тут… На минутку…

— Конечно, папенька, — понятливо ответил я. Дело житейское, что такого.

Едва папенька ушел, как Анна атаковала:

— Мы решили машину купить.

— Дело хорошее. Хотя на вид и на слух с «Волгой» полный порядок, нет?

— Порядок, порядок, но Владяне нужна своя машина. Неудобно с одной на двоих.

Я не сразу понял, что Владяня — это папенька, и почему ему нужна своя. А «Волга» чья?

— «Волгу» он подарил мне, — пояснила Анна.

— Это бывает, — сказал я.

— Так вот, мы решили купить машину, — повторила запев Анна. — И нам не хватает шести тысяч.

— А что за машина-то? — вяло поинтересовался я.

— «Жигули», тройка.

— Хорошая машина, говорят. Современная, и в управлении лёгкая.

И сколько же она стоит?

— Ты понимаешь, что запросто вторую машину не купишь. Приходится в обход, с большой переплатой.

— Непросто, — посочувствовал я.

— И ты должен мне эти шесть тысяч дать, — поставила точку Алла.

Я не торопился с ответом. Вдруг да папенька вернётся? Но он не возвращался, и я пустил в ход проверенную фразу:

— С чего бы это вдруг?

— Ты считаешь, что всё это справедливо? — Анна сделала округлый жест, показывая то ли на гостиную, то ли на весь дом, то ли на существующий миропорядок.

— Что именно? — уточнил я.

— То, что дом и остальное достались тебе, а не отцу.

— Справедливости на земле нет, справедливость вся там, — я тоже умею делать жесты. Показал вверх — то ли на мезонин, где была мастерская дедушки, то ли на небеса, а, может, имел в виду Кремль. — А здесь чистый субъективизм: что мне хорошо, то и справедливо. А что плохо — то несправедливо. Ну вот с чего бы я должен покупать тебе машину? Хорошо, не я, а дедушка? С чего?

— Не мне, а Владяне.

— Да хоть и Владяне. Пусть папенька подарил тебе «Волгу». Но какой же это будет подарок, если, подарив, он требует тут же возместить отданное?

— Он не требует. И не просит.

— Тогда о чём мы вообще говорим?

Паузу я заполнил так: открыл минералку, налил в стакан и стал пить маленькими глотками. Выпью глоток, отставлю стакан, посмотрю на свет, любуясь пузырьками, опять выпью глоток.

Язык сцены. Сия демонстрация показывала, что я свои личные нужды, в данном случае воду, ставлю выше общения с Анной.

Тут вернулся и папенька. Оценив ситуацию мгновенно, он зашел с другого бока. Показав на «Подвиг», он сказал:

— А я слышал, что эту картину на выставку повезут.

— Уже и повезли — выставочный вариант. А это домашний.

— И разрешение на продажу ты, конечно, дал?

— Конечно, — подтвердил я.

— Что с деньгами делать будешь?

— Я вот телевизор купил, — я показал на «Горизонт» — Экран огромный, хоккей хорошо смотреть, шайбу видно. И звук отличный, громкий.

— И что?

— На деньги, что выручу от продажи картины, куплю таких телевизоров, сколько получится, и раздам в госпитали для ветеранов. От дедушкиного имени. А то у однокурсника отец лечится в госпитале, так там «Рекорд — 64» с подсевшим кинескопом. Ничего ветераны разглядеть не могут. А это телевизор минский, надёжный, не ломается. Для госпиталя подойдет, думаю. Как тебе идея?

Ну, что тут можно ответить?

Уходя, Анна спросила:

— Тебе не страшно одному в таком большом доме? Ночью?

— Я к этому дому с детства привык. Не страшно. Но, может быть, заведу собаку.

И мы расстались. До следующего раза.

Ну да, Анна злится. На меня, а на самом деле на себя. Прогадала. Нужно было на себе меня женить, а не папеньку, думает. Папенька, конечно, муж завидный, что есть, то есть. Но я оказался ещё завиднее. И да, год назад я бы мог и того… ожениться. Глуп был. Сейчас, конечно, тоже глуп, но с другой стороны. С какой — не знаю. Собственная глупость вроде слепого пятна: сам её не видишь. Но жениться вот так запросто мне теперь Лиса с Пантерой не дадут.

Я взялся за привезенные книги. Десять томиков из «Библиотеки Приключений». Вообще-то их двадцать, но половину то ли забыли привезти, то ли привезли, но они остались в машине, то ли хотели выдать после получения шести тысяч. Или просто сами читают? И ведь нет самого вкусного, Азимова с Кларком, Конан-Дойля, Стругацких с Днепровым, Честертона… Или молодые друзья Анны взяли на почитать. Они, поди, есть у неё, молодые друзья, ходят в гости, а папенька что, папенька среди них и сам молодеет, Владяня…

Книги я расставил в книжном шкафу, там места свободного вдоволь. Дедушка с бабушкой читали немало, но обходились библиотеками, покупали редко. Смысла нет, говорили. Книга живёт в библиотеке, её читают десятки и сотни людей. Чем больше, тем лучше. А дома она как в тюрьме. Купил, прочитал, и в шкаф — это нехорошо. И после смерти бабушки почти все книги дедушка отдал в библиотеку. Будто птичку в святой день на волю выпустил. Оставил десятка три, дореволюционных, в переплетах из мастерской. С ятями, фитами и прочими пережитками самодержавной поры.

Теперь мой черёд наполнять книжный шкаф. Есть школьное издание «Мёртвых душ», есть один номер «Дружбы народов» с романтической повестью о киргизском большевике, сражающимся за трудовой народ то с царскими сатрапами, то с басмачами. И вот теперь десять томиков «Библиотеки приключений». Но читаю я мало. Всё кажется, будто читал прежде. Причуды памяти.

Есть у меня и шахматные книги, но те в другом шкафу, в шкафу литературы профессиональной. Бабушкины книги по медицине, дедушкины — самые разные, о составе красок, о полотне, о рамах, о грунтовке и других технических сторонах художнического ремесла, а также три десятка альбомов репродукций, где эти репродукции ещё и переложены рисовой папиросной бумагой. Шкаф тот дедушка запирал, чтобы я ту папиросную бумагу не вырвал на всякие поделки. Он даже специально для меня покупал папиросную бумагу, но мало ли что взбредёт малому в голову.

Пришла Вера Борисовна, я её специально попросил прийти сегодня попозже, мол, готовлюсь к турниру, и утром нужна полная концентрация. На самом деле просто хотел дать ей выспаться. И в храм сходить. Вера Борисовна не сказать, чтобы истово верующая, вот и в Великий Пост готовит мне скоромное, но сегодня ставила свечку за упокой мужа своего Феофана.

— Владлен Иванович приезжал? — спросила она.

— Приехал и уехал, — ответил я. Вере Борисовне, чувствую, очень хочется, чтобы мои отношения с папенькой вернулись к прежнему, но вряд ли. Не получится. И он не тот, и я не тот. Возможно позже. Годика через два, или через двадцать два. И да, шесть тысяч не та сумма, которая смутила бы папеньку. Шесть тысяч — это для затравки. Чтобы коготок мой увяз.

После обеда я немного поспал. Совсем немного, минут сорок. Компенсирую ночные побудки. Когда проснулся, Вера Борисовна уже уходила. Вечерело.

Я проводил её до калитки, по пути решая с ней, где разбивать клумбу, кого из садовников звать, где будет маленький огород с непременной соткой картошки, символом самодостаточности, картошки, которую и посадить, и убрать должен сам хозяин. Ну, и съесть тоже, хотя не возбраняется разделять трапезы с друзьями. Домашние — те само собой. Дедушка собирал с этой сотки ведер шестьдесят, а в хороший год и все восемьдесят. Голландскую картошку голландским способом.

Ну да. А я ему помогал. Известное дело. И да, посажу, не рассыплюсь. Нужно будет посадочный материал с селекционной станции заказать, чтобы привезли. А подготовят огород — вскопают, очистят от сорняка, добавят удобрение — добры молодцы по велению Веры Борисовны.

Приходится вникать.

Не успел подняться — соседи въехали. Весна же. Время переезжать в Сосновку. Соседи у меня Ольга и Надежда. Ну, Ольга-то понятно, а Надежда — тоже понятно. Родители немного поворчали, но отпустили с облегчением. Шесть человек на три комнаты тесновато будет, а пять все-таки полегче. И да, прав барон: трудно с жильем пролетариату умственного труда. Он, став водителем, получит квартиру много-много раньше Надежды. Ну, если Надежда не поедет в Кротовые Дворики, там с жильем полегче, но и жилье то с будочкой во дворе. И что делать молодой девушке в Кротовых Двориках?

Они выгрузили чемоданы из такси, и, завидя меня, замахали рукой, мол, чего смотришь, иди, помогай.

Но моя помощь не понадобилась. Из обкомовской дачи вышли Павел и Пелагея, обслуга. Ну и пригляд, как можно без пригляда, потому и отпускает Андрей Николаевич дочь на дачу. А что вместе с Надей, так даже лучше.

Ладно, сами придут.

Пришли через полтора часа. Головы мыли, не иначе.

— Тебе, Чижик, нужно с нами ходить на занятия. Подтянешься, приёмам всяким обучишься, и вообще… — сказала Ольга.

— Вообще я и так занимаюсь. По системе профессора Петровой. Двадцать раз отжимаюсь каждый день.

— Двадцать раз? Да мы за занятие сто раз отжимаемся!

— Этого я и боюсь. Ну куда мне сто раз. Умру.

— Не бойся, Чижик, мы не сразу сто, мы в четыре подхода.

— И не уговаривайте.

Пообещал вернуться к этому осенью.

Потом девушкам захотелось осмотреть подвал. Каприз весенний.

Я в подвал спускаюсь редко. Даже не подвал, цокольный этаж, а всё равно редко. В детстве, в первом классе, мне местные пацаны рассказали страшилку, что под Сосновкой лежит царство мертвецов, и они там, под землёю, роют ходы и по ним ползают туда-сюда. Бывает, и в подвалы заползают.

Я пришел домой, и всё выложил. Дедушка только нахмурился, а бабушка сказала, что мертвые никогда детей не хватают, живых нужно остерегаться, а не мертвых.

С тех пор я вырос, но подвал по-прежнему не манит. Детские страхи прочнее бетона.

А делать нечего, спустился.

— Здесь сердце дома, АГВ. Сейчас работает в четверть силы, через неделю буду отключать.

— Сам?

— Зачем сам, придет газовщик, всё проверит, опломбирует и отключит. Газ, это штука такая… с ним только серьезно. Здесь — электрощит. Провода в доме медные, на пятьдесят ампер рассчитаны.

— Что ты, Чижик, нам про амперы?

— Сами просили экскурсию, вот и получайте. Здесь чистая кладовка — банки с соленьями, другое, третье. Зимой плюс десять, летом до пятнадцати.

— А где банки-то?

— Бабушка этим занималась. А теперь некому, да. Дальше кладовка грязная, в ней будет картофель, ну, и свекла, тыквы всякие, прочие пустяки. Загружается прямо со двора, чтобы лишнего не пачкать, — и я провёл девушек по всему подвалу. Хотя дальше шли всё больше пустые отсеки: дедушка любил порядок, хлама терпеть не мог, и если вещь нельзя было починить, он её ни в подвал, ни на чердак не определял. Только на свалку.

— А здесь что?

— Здесь ничего. Просто помещение.

Помещение было большим. Семь на восемь. И без окон. Я включил свет, лампочку на сто пятьдесят ватт. Дедушка и здесь провел ремонт — покрасил, обновил линолеум.

— По проекту полагалось убежище. На случай атомной войны. Вся Сосновка строилась на случай атомной войны. Внезапного нападения. И руководство должно было здесь ночевать в случае обострения ситуации. В Сосновке то есть. Да такое же убежище и в вашем доме есть.

— Есть, — согласилась Ольга. — Только у нас там и в самом деле убежище. Ну, вроде того. Окна, как и здесь, нет, нары всякие, лежаки, аппаратура для связи…

— Ну так у вас резиденция, а у меня просто дом.

— И не жалко, что столько места пропадает зря? — спросила Надежда.

— Ладно, выкладывайте, что задумали?

— А ты не хочешь, Чижик, сделать здесь спортзал?

— Зачем мне спортзал?

— Поставишь шведскую стенку, тренажеры, маты уложишь…

— Восемь матов, очень даже ничего будет, — добавила Ольга.

— Что — восемь матов?

— Шестнадцать квадратных метров. Мы тебя тренировать будем. Броски отрабатывать, приемы всякие. Тебе полезно будет.

— А не мало будет — восемь матов? Ну как улечу?

— Можно больше, — охотно согласилась Ольга, — здесь и двенадцать запросто поместятся. Но у нас сейчас на примете только восемь.

— Ну нет. Не нужно на мне ничего отрабатывать. Спасибо, но не нужно.

— Это сейчас не нужно. А потом вдруг и нужно будет. А матов-то и нет. Это такая вещь, маты… На дороге не валяются.

— А где валяются?

— В «Спорттовары» завезли.

— И вы, конечно, их сразу и купили.

— Да, восемь штук. Ольга хотела их у себя положить, в своём подвале, а там, оказывается, нельзя. Там убежище.

— И мне, значит, нужно их сюда перевести и здесь разложить?

— Нет-нет-нет. Мы сами всё сделаем.

— Вы?

— Нам помогут. Ребята из школы милиции.

— Ну, если помогут…

Потом мы немного посмотрели мой новый телевизор, попили чаю с пирогом, и девушки ушли восвояси.

Спорткомната — это неплохо. А ребята из школы милиции… Во всём есть прок. Увидят пустой подвал, поразмыслят, и не придут меня грабить.

Я всё ещё не привык, что дом мой. Хотя уже и обживаюсь. Спальню обжил. В гостиной телевизор поставил. А в кабинет — пишущую машинку «Рейнметалл». Расчехлил, чуть смазал, заправил новую ленту и начал изучать слепой десятипальцевый метод по учебнику Березина. У Джека Лондона Мартин Иден, помнится, научился за день. А я же пианист, у меня кисти крепкие, к работе привычные.

Я не просто так шлепал, а вдумчиво. Около полуночи услышал шум. Приехал Андрей Николаевич, Ольгин отец. Его «Волгу» я определяю по слуху, как и папенькину, и с полдюжины других.

Что приехал, понятно. Непонятно только, почему он пошел не на свою дачу, а ко мне.

Пришлось опять спускаться.

— Давай поговорим здесь, — сказал Андрей Николаевич.

Никак, драться будет?

— Сейчас, только фонарь включу.

Фонарь у нас перед домом, возле скамейки.

Включил. Вышел. Сели на скамейку.

— Я покурить хочу, потому и на улице, — объяснил Андрей Николаевич. Ага, значит драться не будет.

— А ты что принарядился? — сказал он после второй затяжки.

— Я? Нет, я обычно такой, — был я без пиджака, только в жилетке, но с «бабочкой», последнее время я перешел на «бабочку». Без пиджака в марте прохладно, особенно ночью. Хотя я пока холода не чувствовал.

— И много у тебя костюмов?

— Пять. И ещё фрак есть. И смокинг. А что?

— Нет, ничего. Пять костюмов — это ведь много? У меня их только три. И никаких фраков.

— Два со школы, и три купил. Я за год на три сантиметра вырос, так школьные с запасом и покупались. Максимум ещё сантиметр-другой прибавлю, судя о папеньке и дедушке. Не пропадут костюмы. Носить, да носить. А фрак и смокинг в театральном ателье пошил.

— И куда ты их надеваешь?

— В институт. В гости. На турниры, я ведь в шахматных турнирах играю, там без костюма нехорошо. Ну, и дома тоже, в школьном. Дисциплинирует. Этот вот выпускной. А фрак и смокинг — для театра.

— И картошку тоже чистишь во фраке?

— Нет, картошку не чищу. Я ее вообще редко чищу, у меня Вера Борисовна этим занимается. Да и много ли одному нужно, картошки? — я говорил, стараясь скрыть недоумение. Он, первый секретарь обкома, пришел ко мне в полночь о моих костюмах говорить?

— И тебе, комсомольцу, не стыдно? Костюмы, домработница, автомобиль?

— Совершенно не стыдно. Чего стыдиться? Вы, Андрей Николаевич, думаю, в курсе моих обстоятельств, так скажите прямо, есть у меня хоть один нечестный рубль, есть чего стыдиться?

— Нет, это я так… Просто свою молодость вспомнил. Ну да на то мы и работаем, чтобы лучше было. Я о другом. У тебя какие отношения с Ольгой?

Всё-таки будет драться.

— Добрососедские. Товарищеские. Коллегиальные, мы ведь вместе оперу написали, недавно в Одессу ездили, и вообще… Комсомольские. Дружеские. А что? Мы против государства не злоумышляем, политику партии понимаем и поддерживаем, Солженицына не размножаем…

— Вот я насчет Солженицына и хочу… Точно не читаете?

— За Ольгу не скажу, а я читал, года два назад, в старом «Новом Мире». Ивана Денисовича, ещё пару рассказов… Нам англичане про Солженицына говорили, они к нам в школу приходили, общаться, настоящему выговору учить.

— Они научат…

— Если не они, то кто?

— Ну, и что тебе Солженицын.

— Если честно — скучно. Не моё. Может, просто не дорос, в восьмом классе дело было. Значит, три года назад.

— И с Ольгой вы Солженицына не обсуждали?

— Молод я ещё, Андрей Николаевич, о политике врать. Что, мы с Ольгой интереснее занятия не найдем, чем о Солженицыне говорить?

— Найдете, — усмехнулся Андрей Николаевич. — Рано или поздно непременно найдёте, если уже не нашли. Но то ладно, если голову не терять, а вот к тебе какая просьба: присмотри за Ольгой. Увидишь, что Ольгу в диссиденты заманивают, в солженицынщину — пресеки. Ольга тебя сильно уважает, только и слышу, Чижик то, Чижик сё… А от Солженицына никому пользы не будет, один вред.

— Я присмотрю, — пообещал я. — Только, Андрей Николаевич…

— Что?

— Я себе ещё костюм хочу купить. Летний, лёгкий. А то и два, если хорошие.

— Тут ты с Ольгой схож, Ольга тоже тряпичница, — и он, не прощаясь, вернулся к машине, развернулся и уехал в город. Ну, я так думаю, куда же ещё ему ехать, если не в город.

А я поднялся в кабинет. Ну, если теперь до кучи братец Надеждин прискачет, да ещё с родителями, и все начнут выяснять, какие у нас с Надей отношения…

Но есть в жизни счастье. Не прискакал.