Глава 17 · ЗНАКОМЫЙ ИЗ ДЕВЯТОГО КРУГА

6 апреля 1973 года, пятница

Так уж вышло, что великих писателей Чернозёмск миру не дал. Пока не дал. А жаль. Что мешало Льву Толстому прикупить в нашей губернии имение, переселиться с чадами и домочадцами, и написать «Тихий Дон»? Или Тургеневу влюбиться не в Полину Виардо, а в купчиху первой гильдии Варвару Феофановну Кирибееву, красавицу, умницу, миллионщицу, которая за свой счет построила глазную больницу в память о погибшем под Шипкой брате? Если бы Пушкин плюнул на Петербург, да переселился в наш уютный провинциальный город, глядишь, и дожил бы до глубокой старости. У нас Дантесы отродясь не водились. А Чехов? Почему Чехов не поселился в Сосновке? У нас куда теплее, чем под Москвой, и кумыс найти можно, в двадцати верстах конезавод графа Орлова, ныне Хреновое. Чехову кумыс полезен.

Не случилось. Но мы, чернозёмцы, гордимся тем, что есть. И потому на стене Писательского Зала висел портрет Александра Шкляревского, отца русского детектива, современника Лескова, Толстого и Достоевского. Висит, потому что земляк: десять лет Шкляревский учительствовал в Чернозёмске и снимал квартирку в доме, где теперь разместились и редакция «Степи», и само отделение Союза Писателей. А потом уехал в Питер, где и умер в нищете.

Я в писатели не стремлюсь, и в мыслях не держу. В мыслях я держу другое, и потому напросился к Ольге на занятие литобъединения. То есть, места, где начинающие поэты и писатели занимаются само- и взаимоогранкой талантов и способностей. Читают друг другу стихи и прозу, ищут ошибки или, напротив, жемчужины. В борьбе обретешь ты имя своё.

А Ольга у них за атаманшу. Настоящая писательница, да ещё входит в редколлегию «Степи», не говоря о том, что сочинила целую оперу.

Поэтами были всё более старшеклассники и студенты, но присутствовали и явные пенсионеры, числом два. Поэзии все возрасты покорны. Я даже нашел одноклассника, Гену Юшакова. Того самого, что пропел осанну Леониду Ильичу, и тем лишил меня с Надеждой золотых медалей. Гена поступил на филфак университета, и теперь смотрел на нас с Ольгой с неясной улыбкой: мол, хоть вы теперь и высоко взлетели, на самый забор, но мы-то все из одного курятника, разве не так?

Стихи меня утомляли, а чем развлечься? Вот я и смотрел на портрет Шкляревского, который с виду — вылитый Энгельс. Только помоложе. И без капитала. Бедно жил Шкляревский. «Я такой же писатель, как и вы!» — кричал он Достоевскому когда-то. Голодным был, вот и кричал. Интересно, что бы он посоветовал нашим поэтам?

А Ольга для каждого находила добрые слова, перемежая их: «С Евтушенко мы…», «я сказала Вознесенскому, что…», и тем приобщала местных поэтов к высоким сферам. Теория двух рукопожатий. Один лишь Гена кривил губы, и напрасно: все видели фотографию, где Ольга с Брежневым, и потому сомнений о вась-вась с Евтушенко не было.

Наконец, поэты стали расходиться. Как водится, передавали Ольге творения — кто просто листок, кто тетрадку, а кто и целую папочку.

— И как пишет общественность? — спросил я по дороге в Сосновку.

— Слов много, поэзии мало, — ответила она. Ольга сидела на пассажирском сидении и разбирала рукописи. — Осенью хотим молодежную подборку дать, а — не из чего.

— Так уж и не из чего?

— Хочется осетрины, а предлагают плотву, но много. И каждая плотвичка считает, что осётр — это плотва с блатом, — и она прочитала с выражением:

— Хорошие стихи, правильные, — сказал я. — Кто сочинил?

— Апушкин Митрофан Лукич, персональный пенсионер республиканского значения.

— И автор правильный, и фамилия звучная. Неужели не опубликуете?

— Смеешься? А вот что отвечать этому Апушкину, просто и не знаю.

— Скажи, что нужно доработать. А в таком виде нельзя. Правый уклон.

— Что за уклон?

— Первомай — праздник международной солидарности трудящихся. Международной! А у него — только русский. Под интернационализм копает. Шучу, шучу. Попроси его мемуары написать. О жизни, о трудовой деятельности, обо всем. Их, мемуары, можно долго писать. А вдруг что толковое и выйдет?

Тему мы развить не успели. Приехали. Девять вечера, время не чтобы слишком позднее, но и не раннее.

Обедали мы сегодня в городе, потому я только освежился и переоделся к вечернему чаю. Шелковая рубаха, бархатная темно-синяя куртка, клетчатые штаны, вместо галстука — бант. Прямо Карандаш из «Весёлых картинок». Не факт, что девочки придут, никаких договоренностей, тем более, обязательств, не было, но самовар я поставил. Электрический. А сам, захватив сегодняшнюю почту, прошёл в кабинет.

Пишут мне не то, чтобы очень много, но и не сказать, чтобы мало. Причиной тому публикация в «Огоньке». У «Огонька» большой тираж, его выписывают и школы, и библиотеки, и дома культуры, и детские дома, и простые подписчики. Прочитали обо мне — и пишут. Пишут разное. Часто просят. Переслать ноты и слова арии Эсмеральды (эту арию в маменькином исполнении показывали по телевизору). Приехать с театром — непременно Большим! — в село Горопьци и дать там представление для тружеников села. Рассказать, что было дальше. Написать оперу на уже готовые стихи автора, деньги пополам. Познакомиться и подружиться с ученицей восьмого, девятого, десятого класса, студенткой, швеёй, текстильщицей, просто попавшей в затруднительное положение. Оказать материальную помощь. Купить телевизор, стиральную машину, можно деньгами. И так далее.

Я отвечал. Собственно, для этого я и разбудил машинку «РейнМеталл» — отвечать на письма. На деловые — с сохранением копий для себя. На бездельные — без сохранения. На совсем уже глупые или попрошайнические не отвечал вовсе.

Печатал я быстрее, чем писал от руки. Быстрее, чем сочинял ответ. Хотя сочинять приходилось мало, наработались шаблоны. Триста знаков на письмо. Минута. Еще минута — вложить листок в конверт, надписать адрес (это уже от руки), и заклеить. За час я отвечал на двадцать писем. Плюс, минус. Иногда помогали Лиса с Пантерой, выбирая письма с предложениями дружбы, лети с приветом, вернись с ответом. Ответ тоже был шаблонный: учитесь, учитесь и учитесь. Будете хорошо учиться — сможете поступить в наш медицинский институт, там подружитесь и с нашим Чижиком, и с другими славными ребятами и девчатами. Ну, или что-то вроде этого. Стараясь не оскорбить нежные души. Отвечали не просто так, это действо называлось работой с молодежью по профориентации. Комсомольская инициатива. Большой плюс нашей славной первой группе. Ещё больше писем Лиса отдавала девушкам нашей группы — по одному, по два. Пусть отвечают, комсомольский вожак должен делегировать полномочия. А те и рады. Чему — не знаю, но брали в охотку.

Только я поменял ленту и пустил первую очередь (триста знаков в минуту — это немало, хотя и не предел), как в кабинет зашли девочки. Как зашли? Обыкновенным путем. Дверь-то я оставил открытой. В ожидании гостей. У нас здесь не город, чужие не ходят. А ходит милицейский патруль. Он, конечно, не за моим домом следит, за обкомовскими, но, получается, и за моим. А ещё я резервный ключ храню на даче Андрея Николаевича. На всякий пожарный случай. Пусть будет, вдруг я свой потеряю, и вообще.

В конце концов, я всегда могу запереться на засов.

— Мы тебе не мешаем?

— Вы мне помогаете, — и я передал им стопку писем.

Поработали четверть часа. И пошли пить чай. Самовар как раз закипел. Он, самовар, когда закипит, начинает присвистывать. Очень удобно.

— Мы тоже думаем пишущую машинку завести, — сказала Ольга.

— Дело нужное, — согласился я.

— Какую модель посоветуешь? Как твою, «РейнМеталл»?

— Можно и «РейнМеталл», бывает в комиссионках. Или «Эрику».

Желание обзавестись пишмашинкой меня не удивило. Ольга поэт, для неё это профессиональный инструмент. Ну, и пишут Ольге ничуть не меньше, чем мне. Больше. Особенно солдаты и сидельцы. Почта к Ольге на мой адрес приходит. Обкомовские адреса светить вот так просто не рекомендуют, а мой — пожалуйста.

— А как тебе «Москва»? Мы в магазинах «Москву» видели.

— Если печатать мало, то можно и «Москву». Но в ней клавиши потуже. Пальцы быстрее устают. Мужская машинка.

— Ты быстро печатаешь. Долго учился?

— Не очень.

— А вот за сколько ты можешь напечатать, скажем, двадцать страниц?

— Ни за сколько. Этим занимаются в машбюро. Двадцать страниц — это рублей пять или около того. За срочность надбавка. Можно просто договориться с машинисткой.

— Нет, я по времени.

— Часа два, два с половиной, если текст плотный. Только у меня таких текстов нет. И вряд ли будут. Откуда? Ты что, Ольга, роман затеяла писать? Тогда только «Эрику» покупай. А я тебе учебник по машинописи дам. Нормальный учебник, сам по нему научился.

— Учебник — это хорошо… — но энтузиазма я не услышал.

Чай был выпит, пирожные, домашние «картошки», съедены.

— У нас к тебе дело, Чижик. Мы тебе хотим кое-что почитать дать. Особенное.

— «Пикник на обочине»?

— Нет, «Пикника» у нас нет. У нас есть…

— Погодите, девочки, погодите. Сеанс логической магии с последующим… — Я встал из-за стола. Подошёл сначала к Наде, одна ближе. Обнюхал волосы. Шампунь «С хной». Точно так же подошел к Ольге. Шампунь «Московский».

Вернулся, сел, состроил печальное лицо.

— Так и знал.

— Что ты такое знал, Чижик!

— То самое. Знаете, чем от вас пахнет?

— Ничем таким от нас не пахнет, — сказала Надя.

— Шампунем, — сказала Ольга.

— От вас пахнет тайной, — сказал я.

— Ну, может быть. Немножечко.

— Не очень хорошей тайной. Не буду тянуть, скажу прямо, — и я сделал паузу.

— Ну, Чижик. Сейчас мы тебе наваляем.

— Ладно, не буду мучить. Логика подсказывает, что пахнет от вас Солженицыным.

Если бы я вдруг достал из шляпы кролика, они удивились бы меньше. Хотя у меня и шляпы никакой нет. Завести, что ли?

— Но как?

— Но как ты узнал, Чижик? — вторила Ольга.

— Логика. Логика и наблюдательность. Вам, а скорее, только Ольге, дали «на почитать» что-нибудь солженицынское, я прав?

— Ну, прав, но как…

— Причем попросили размножить и передать дальше. Чтобы народ читал и проникался. Я опять прав?

— А, поняла, это ты по нашим вопросам о машинке догадался! Но почему Солженицын?

— И по машинке тоже, — не стал спорить я. — Поскольку купить, это одно, а научиться печатать — немножко другое, я понял, что время поджимает. В простых случаях можно просто отдать текст в машбюро или машинистке. Если это не делают, значит, дело тайное. Итак, мы имеем как бы тайный текст, это первое, текст с заявкой на высокую художественную ценность — это второе…

— Почему «с заявкой высокую художественную ценность»? — перебила Ольга.

— Потому что обратились к тебе. За порнушку ты бы не ухватилась. Вряд ли.

— Спасибо и на этом.

— Продолжу. Поскольку на дворе тысяча девятьсот семьдесят третий год, логично предположить, что речь о Солженицыне. Девять против одного. Нобелевский лауреат, чьё творчество скрывают от народа — к вам обратились с примерно такими словами.

— И не примерно, а с точно такими, — призналась Надя.

— И вы решили подставить под это бревно свои девичьи плечи.

— Почему бревно? — обиделась Ольга.

— Хорошо, не бревно. Впряглись в бурлацкую бечеву — годится? Тянуть корабль Солженицына по матушке по Волге. Так ли, иначе, понесли правду в народ. Обыкновенное дело. Всем почему-то кажется, что народ дурак, но стоит только ему разъяснить, дать почитать брошюрку или романище, и тут же… ладно, не об этом речь.

— Но Солженицын…

— Просто к сведению: в начале шестидесятых рассказы Солженицына публиковали в «Новом Мире». В пяти номерах, что ли. Сама понимаешь, Оля, это много для начинающего автора.

Надя посмотрела на Ольгу — в писательских вопросах Ольга авторитет.

— Более, чем много, — нехотя подтвердила Ольга.

— Но как-то позабылись рассказы. И быстро позабылись. «Ивана Денисовича» разве что помнят, и то из-за сюжета, зэк в советском лагере — это необычно. А что, как, почему — забывается сразу. Ну, я не об этом. На вкус и цвет товарищей нет. И то, что ему за эти рассказы «Нобелевскую» сразу дали, будем считать, не при чем. Буржуйская премия, кому хотят, тому дают. Наше дело сторона. Тут другое нехорошо.

И я замолчал. Пауза не актерская. Естественная пауза. Я думал, думал, мысли сыпались невесть откуда, но ведь сходилось! Всё сходилось!

— И что же нехорошо?

— Есть у Солженицына роман. Говорят, неплохой роман. Называется «В круге первом». О шарашках. Там ученые изобретают всякие потребные отечеству штуки. А название — потому что в аду, в круге первом по Данте, помещены языческие мудрецы. Их там держат почти в санаторных условиях — мудрецы же. Но не выпускают, чтобы язычество не разносили.

— Откуда ты знаешь? Читал?

— По радио слышал, — я показал на «Фестиваль». — И, говорят, его, роман этот, издали таки у нас спецтиражом, ты у отца спроси, он должен знать. Но первый круг ладно. А помнишь, кого Данте поместил в круг последний?

— Чего помнить, я Данте не читала, — ответила Ольга.

— Предателей он туда поместил. Предателей, провокаторов, доносчиков и прочую сволочь.

— К чему ты это, Чижик?

— Я не буду спрашивать, кто вам дал и сам текст, и предложил его размножить и нести в массы. Я просто назову имя. Если не угадаю, простите меня и считайте параноиком. Если угадаю, продолжим разговор.

— Говори, не тяни.

— Юшаков. Гена Юшаков.

Помолчали минуту. Помолчали другую. Я включил самовар на разогрев. Мощность самовара — шестьсот ватт. Вроде бы и много, но нагревается до кипения минут за пятнадцать, если полный. Сейчас-то ополовинен, и ещё теплый.

Девушки продолжали молчать. Я не торопил. Момент истины может тянутся часами.

Самовар засвистел.

— Чай будем?

Девушки отказались. Девушки думали.

Я налил себе кипяток, добавил ложечку земляничного варенья. Поздно уже, от крепкого чая не уснешь, а слабый чай я не люблю. Пусть будет просто вода с вареньем.

— Хорошо, это Юшаков, — сказала Оля.

— И он специально предупреждал, чтобы никому о нём не говорить. Никому, а особенно мне. Я прав?

— Прав, прав. Ты. Чижик, так часто бываешь прав, что даже страшно становится. Может, ты душу черту продал?

— Как знать. Может, и продал, — сказал я. — Но только свою, а не вашу, так что вам страшиться нечего. Вернусь к нашему Гене.

— Ну, предупреждал нас Гена не трепаться, что с того? Он о нас думал.

— Кабы он думал о вас, то никогда бы в это дело не втянул. Нет, читать Солженицына можно. А незаконное тиражирование — это уже другое. И если вдруг его творения признают антисоветскими — а к этому, похоже, идёт, — то и совсем третье. Но опять я о Солженицыне, а что мне Солженицын? Я о Гене Юшакове.

В девятом классе он написал заявление в КГБ. Так, мол, и так, хочу приносить пользу Родине.

— Откуда ты знаешь?

— Он сам об этом сказал. Какой-то фильм посмотрел, «Щит и Меч», что ли, ну, и написал от высоких чувств прошение. А нам рассказал — мне, Самойлову, Куркову. Похвастать, что ли, хотел, вот какой он решительный и смелый. А потом, месяц спустя, ему пришел ответ: посоветовали хорошо учиться. На том всё и кончилось. С его слов.

— Ну, видишь, кончилось и кончилось. Я сама в космонавтки просилась, — сказала Бочарова. — В третьем классе.

— В космонавтки простительно, в третьем-то классе. Ещё и полетишь, врачом, если очень постараешься. Но вот скажи, какую пользу девятиклассник может приносить КГБ, учась в школе? Кроме стука, думаю, никакую. И это бы ничего, стукачи в любом коллективе есть. Сигнализируют, всё ли благополучно, не затаилась ли где измена. Но Гене этого было мало. Он хотел измену вскрывать, а если её, измены, нет, то подтолкнуть к ней. Создать дело самому.

«Наш дорогой Леонид Ильич», думаешь, он случайно спел? Я тоже так решил, мол, по дури. Хотя он вовсе не дурак. А теперь думаю иначе. Ему нужно было привлечь внимание. К нам, к школе, к себе. Вот и спел.

— Но его же первого исключили?

— Пострадал, как же без этого. Исключили. А потом включили. И он поступает на филфак университета. С репутацией вольнодумца. И начинает искать сердитых молодых людей. Давать им поручения — вот как вам…

— Нам он никаких поручений не давал…

— Размножить Солженицына просил? Просил. Это и есть поручение. Ну, а когда шумиха против Солженицына наберет силу, Гену вызовут Куда Надо, он там во всём признается, и сдаст вас. Будут сроки, нет, не знаю, но вот то, что хорошего ничего не будет — факт. Там нити и в Одессу потянутся, и в Москву, Евтушенко вспомнят, такую кашу заварят…

— Но у Ольги…

— У Ольги отец — первый секретарь? В этом и суть. Там ведь не тишь да благодать, там, — я показал на потолок — борьба. И локтями, и рогами, и копытами. Андрей Николаевич уже в ЦеКа, следующая ступень — кандидат в члены политбюро ЦеКа, а это совсем другой коленкор. Вот и подрезают крылышки-то. Собирают компромат. Другие претенденты. Ну, и, думаю, Гена нам просто завидует, не без того. Сильно завидует. И всегда завидовал. Наде — что учится лучше него, что в комсомоле успехи, мне — что пою лучше него, Ольге — что пишет стихи лучше него. Он ведь писал в школе стихи?

— Писал. И продолжает писать.

— Ну вот. Потому сейчас и подавно завидует. А от зависти и присочинит, того, что нет, придумает. Что не он нас, а мы его втянули. Что ты, Оля, на занятиях литобъединения затираешь истинных патриотов России, ветеранов труда, а выпячиваешь сомнительных евтушенок. И тому подобное.

До девушек стало доходить.

— И что теперь нам делать?

— Нам — ничего. Нет, можно, конечно, Гене навалять, но слабо — без толку, а сильно — это уголовка.

— Так и оставить?

— Против КГБ мы — что цыплята супротив лисы. Не наша весовая категория. Тут волк требуется. Или медведь. Фигура, в общем. Нужно просто рассказать Андрею Николаевичу. А он выберет и стратегию, и тактику.

— Я отцу ничего рассказывать не стану, — сказала Ольга.

— А кто станет?

Ольга промолчала, потом вздохнула.

— Придётся…

Мы разошлись не в самом хорошем настроении. Даже просто плохом, чего уж там.

Но лучше так, чем беспечно сидеть на доске деревенского сортира, которая вот-вот провалится.