Глава 18 · СВОБОДНЫЙ ТРУД

21 апреля 1973 года, суббота

Саженцев привезли всего ничего. Четыре. Остальные то ли в пути потерялись, то ли их и вовсе не было. Или добрым людям раздали. Последнее лучше всего, какая разница для планеты, где вырастет дерево — на пустыре у общаги, или на даче хорошего человека?

Четыре саженца на пятнадцать человек — смех один. Но смеяться нельзя. В день Всесоюзного Ленинского Коммунистического Субботника работать нужно, а не смеяться. Токари точат детали, каменщики кладут камни, научные сотрудники перебирают гнилую картошку, почтальоны разносят почту. И всё — безвозмездно. Сегодняшний заработок будет перечислен на строительство объектов соцкультбыта, без конкретики.

А у нас, у студентов, и заработка-то никакого нет. Со студенческой стипендии брать как-то не с руки, а отдавать и подавно. Вот и сажаем безвозмездно деревья. Поручили нашей группе. «Аллея первокурсников». Думали, хотя бы по парочке на брата посадим, а получается вон оно как.

Остальной курс кто мусор в Детском Парке убирает, кто аудитории отмывает, кто просто на подхвате.

Поскидали смокинги, взяли лопаты в руки… То есть смокинги не трогали, пришли уже в полевой одежде, а лопаты, что лопаты… Рутрум вульгарис, лопата обыкновенная, проходили. Необходимая вещь для сокрытия неудач и промахов. У каждого врача свой огород, и что закопано на том огороде, обывателю лучше не знать.

Мы-то не врачи, мы только учимся.

Ямки под саженцы вырыть — дело и нехитрое, и нетрудное, и недолгое. Пять на четыре не делится, ну да не беда. Пятого, Игната Шишикина, послали за пивом, четыре джентльмена вырыли по ямке, десять юных леди посадили деревца.

Всё равно шансов прижиться у них немного. Почки на деревьях уже распустились, а это, как авторитетно сказал простой человек Конопатьев, знак, что время прошло.

Но мы старались. Сходили в общагу за водой, принесли по ведру на деревце, полили, а дальше уж дело природы.

Аллея первокурсников выглядела жалко. Да никак не выглядела. Её, аллею, решили создать три года назад, и то там, то сям торчали засохшие палочки, те, что высаживали год или два назад первокурсники вроде нас. Теперь-то они на втором, на третьем курсе, прежние первокурсники, но дело их продолжают новые поколения.

Вернули инвентарь в общежитие.

У института два общежития. Одно старое, рядом с самим институтом, другое новое, у края пустыря. В будущем этот пустырь собираются застроить, и найдется на генплане местечко для аллеи, нет — никто не знает. Однако есть распоряжение — сажать, вот нашу группу и отправили сюда. Хотя в общежитии живет один Шишикин, который как раз вернулся с пивом.

— Хватило только на пятнадцать бутылок, — доложился он, — потому что не «Жигулевское», а «Мартовское».

Но пить пиво на виду всей общаги не хотелось. Оно хоть и слабо, но алкогольное. Да и рано, полудня нет. Вся страна в трудовом порыве, а мы тут расслабляемся.

Но что делать? Время Ч — два часа пополудни, к двум часам мы должны собраться у института и отчитаться о проделанной работе. Озеленение приписанной институту территории.

Поехали в городской парк отдыха, что в трех трамвайных остановках. По случаю субботника билетов с трудящихся не требовали, денег за проезд не брали. Для поддержания энтузиазма и демонстрации перспектив — как оно будет при коммунизме.

В парк ехали не мы одни: кто-то с лопатами и метлами только собирался потрудиться, кто-то с пивом или чем покрепче — предаться отдохновению.

Парк у нас полудикий. Когда-то, ещё до войны, в нём было всё, что полагается парку отдыха: Зеленый театр, парашютная вышка, качели, карусели и даже планетарий. Война до Чернозёмска не дошла, Воронеж не пустил, стал неколебимой стеною, но средств поддерживать парк, понятно, не было, и он долгое время пребывал в запустении. А сейчас в нём решили построить сельскохозяйственную выставку, вроде московской. Поменьше, конечно, но тоже знатную. Экскаваторы, бульдозеры и прочая тяжелая техника рычала и гремела, создавая новую реальность, потому мы прошли дальше к Пионерской Горке, где, по преданию, первые пионеры Черноземска приветствовали когда-то дедушку Калинина.

Прошли чуть дальше, в рощицу, сели на поваленное дерево и стали отдыхать.

— Давайте пить пиво, как его пьют немцы, — предложил Суслик.

— А как они его пьют? — поинтересовался простой человек.

— Сейчас половина двенадцатого, так?

Все посмотрели на часы.

— У нас два часа, раньше половины второго уходить не будем. Вот последний глоток пива и нужно сделать в половину второго.

— Одну бутылку — и два часа?

— Столько, сколько нужно. Важен процесс.

— А как же баварские желудки? — спросила Надежда. На лекциях по анатомии нам рассказывали про то, что баварские немцы пьют по десять литров за вечер, отчего и сердце, и желудок раздувает до бычьих размеров.

— Так то в пивной. И это было давно, до войны. Сегодня немец — человек расчетливый, лишнего не выпьет. Нет, если угостят… Но в условиях ограниченных ресурсов он сумеет получить удовольствие от каждой капли.

И мы стали пить пиво по-немецки. Если глоток маленький, десять кубиков, бутылка — пятьдесят глотков. Получается, по глотку в две-три минуты. А остальное время — радоваться жизни и разговаривать. О чем разговаривать? О самом простом, естественно. О смысле жизни.

— Посадить дерево исполнено, — сказал Женя. — Осталось построить дом и вырастить сына.

Стали небойко спорить, с чего начать, с дома или с сына. Логика призывала — с дома. Где иначе сына растить, в чистом поле? А практический опыт говорил, что дома можно не построить вовсе, или построить тогда, когда сын уже просто не получится. В силу естественно-биологических причин. Построил и умер. От старости.

— Это смотря что строить. И как. И где. Если поехать в Сибирь, или в Нечерноземье, или…

И все почему-то посмотрели на меня.

— Дикий Запад, золотая лихорадка, индейцы — это все очень романтично, — согласился я. — Или, в нашем случае, нефтяная лихорадка: сибирские месторождения, Саяно-Шушенская ГЭС, да мало ли всесоюзных строек на карте. И да, квартиру там дадут. Со временем. Но разве смысл жизни в казенной квартире?

— Тебе легко говорить, — сказала Гурьева. — Ты с родителями не живешь, у тебя…

— Именно потому и говорю. Когда у человека тесная обувь, кажется, всё бы на свете отдал ради обуви просторной. Но, получив растоптанный сандалет, понимаешь, что обувь стоит много дешевле всего на свете. Квартира — та же обувь, размером только больше.

— Любая собака стоит дороже, чем конура для неё, — согласился Суслик. — Человек и подавно. Потому ставить смыслом жизни жилье — очень сильно себя недооценивать. И вообще, дерево, дом, сын — такой завет мог проповедовать крепостник-помещик своим мужикам.

— Это как? — спросил простой Женя.

— Посадить дерево, а лучше лес — помещик его продаст и будет с деньгами. Изба — само собой, где ж мужику жить. А сын — новая крепостная душа ценой в пятьсот рублей на ассигнации.

— То есть в Сибирь, на село, в Тмутаракань стоит ехать потому, что хочешь работать в Сибири, на селе, в Тмутаракани, а не ради квадратных метров жилплощади, — подвел итог Сеня Юрьев.

— Без квадратных метров туда вообще никто никогда не поедет, — вставил особое мнение простой человек Женя. — Я уж точно.

— А распределение?

— По распределению в Каменский район за последние десять лет направлено семьдесят врачей. Работают сейчас восемнадцать. Куда делись остальные пятьдесят два? — загадала загадку Семенихина.

Все дружно сделали по одному глотку.

Тяжелая техника замолкла. Рабочий полдень, адмиральский час.

— Чижик, а вот скажи честно, зачем тебе столько денег? — спросил Шишикин. Кто о чем, а он о наболевшем.

Вопрос я ждал. Как не ждать, если авансы от театров, полученные за март, вышли таковы, что комсомольские взносы оказались больше стипендии. В несколько раз.

— Столько — это сколько? — решил уточнить я.

— А вот сколько ты получаешь.

— Зарабатываешь, — поправила Надя.

— Ну, пусть зарабатываешь. Нет, я не из зависти, просто пытаюсь представить. Дом у тебя есть, машина есть, что ты ещё можешь купить? Ну, хорошо, ещё три костюма, или даже десять, а дальше?

— Насчет десяти это вряд ли, а два летних костюма я сейчас шью. Вернее, мне шьют. Строят. В ателье. Для дела.

— Для какого дела?

— У меня в мае финал первенства России. По шахматам. Шахматы — спорт консервативный. Костюм, галстук — без них нехорошо. Как в тренировочном костюме на лекцию в институт прийти. Неуважение к сопернику, к турниру, к шахматам вообще. Пусть видят, что в Черноземске тоже культурные люди, не лаптем шампанское пьют. Летом жарко, и костюмы нужны летние, лёгкие, чтобы не париться. Да мне и самому приятно играть в костюме. А в шахматах самоощущение — штука не последняя.

— Да я не о костюмах, пусть, а дальше? Дальше?

— Ты, Игнат, верно, думаешь, что у меня дома сундук, и я в него так и складываю пачки десяток? А я тебе скажу, что денег за оперу я и в руках не держал. Они на сберкнижку переводятся. Как наберется известная сумма — я её перевожу на срочный счет. А с текущего снимаю деньги по надобности, то полсотни, то сотню. В целом трачу примерно столько же, сколько тратит средний советский человек. А все деньги — в доверительном управлении государства.

— Это как?

— В Сберкассе деньги населения тоже не в сундуки кладут. Эти деньги перечисляются в банк, в наш советский банк, и уж оттуда инвестируются, куда государство сочтет нужным. На строительство школы, электростанции, да вот хоть и обновление нашего парка. Вкладчиков у сберкассы по стране десятки миллионов, соответственно, и денег изрядно. Потому каждый рубль работает на строительство коммунизма. Ну, или куда его государство направит. И да, никакого неудобства или стеснения от того, что государство высоко ценит хорошую и нужную работу, я не испытываю совершенно.

Наконец, скажу, что деньги я постараюсь использовать так, чтобы не было мучительно больно за бесцельные траты, а, наоборот, было приятно вспомнить.

Говорил я не только для Шишикина, и даже не для одногруппников. Знал, что разнесут по всему институту. Включая ректора.

Но вопрос Игнат поднял правильный. Деньги нужно тратить. С умом, но тратить. Тратить, но с умом.

Наконец, час пробил, последний глоток сделан, и вынырнувшая из кустов старушка подобрала все пятнадцать бутылок. Четырнадцать пустых и одну полную — мою. Я решил держать трезвость до турнира. И во время него тоже. Преимущественно из-за крыс, но не хотелось и сбивать тонкую настройку: мыслилось мне сейчас легко и ясно, зачем рисковать?

Дружно дошли до трамвайной остановки, дружно доехали до мединститута, дружно отрапортовали о проделанной работе («посадили все саженцы до единого!») и стали расходиться.

Мы ещё заехали в магазин «Ткани», где девочки выбирали мануфактуру.

К пишущим машинкам они внезапно охладели, но в доме нашлась другая, швейная. «Зингер», модель 1945 года: американцы по ленд-лизу не только тушенку поставляли. Бабушка, выйдя в отставку в пятьдесят втором, занялась шитьем. Оборудовала мастерскую на одну персону, и там кроила, шила, примеряла, а потом и носила, диктуя моду в посёлке. На заказ не шила, нет, нужды не было. Но могла бы. Я думаю, она считала, что навык хорошей швеи, в случае чего, пригодится и в лагере. Но «чего» не случилось, кампания против врачей-убийц ушла вслед за зачинателем. А машинка осталась. После смерти бабушки дедушка комнату запер, но за год до смерти отремонтировал — вместе с домом, а потом позвал мастера-наладчика. Тот осмотрел машинку и сказал, что машинка вечная, только работай и не забывай смазывать. И показал что смазывать. Мне показал. А я запомнил.

И когда девушки пребывали в печали и сомнениях из-за Александра Исаевича, я их к «Зингеру» и подвел. Посмотрите-де на прототип подольских машинок. Они и прониклись. У нас домоводство включало кройку и шитье — у девочек, было в школе четыре машинки Подольского завода. А тут «Зингер» во всей красе. Произошло вытеснение Солженицына Зингером. Что такое «Зингер»? Это — идти на острие моды, стильной, индивидуальной, а, главное, доступной для зингермена. Или зингервумена. А для других — нет.

И пошла строчить губерния! Прибегут, побросают друг дружку в спорткомнате (это обязательно), душ — и в швейную. Др-др-др — поёт машинка.

Мне они не мешали, наоборот. Пусть бабушки нет, а машинка живёт, и это радует. Я только перенес кабинет в мезонин. Вернее, перенес «РейнМеталл», а стол был и в мезонине. Вид уж больно хорош из мезонина. Приподнятость над действительностью.

Девушки строчат допоздна. Давеча Андрей Николаевич зашел, уж не знаю, хотел ли он застать кого врасплох, но увиденное его и успокоило, и обрадовало. Всегда бы так, сказал он. Попили чаю с вафельным тортом. Ни о Юшакове, ни о Солженицыне не обмолвились ни словом, и я счел это хорошим признаком.

И вот теперь девушки собрались кроить-шить уже всерьез. Из покупной ткани.

Вернулись в «ЗИМ», и салон заполнился запахом свежей материи.

— Шерсть? — спросил я.

— Ситец, Чижик, ситец. И немножко бархата.

Ну, и хорошо, что ситец.

Приехали. Девушки убежали к себе, пообещав к шести вернуться. Не верю. Ситец раньше пригонит.

В мезонине я а) выполнял дыхательные упражнения на балконе б) перечитывал учебники, готовясь к досрочной сдаче зачетов в) смотрел вдаль, пытаясь представить будущее и г) старался не замечать тень, которая уже пятый день ходила за мной по пятам. Не черный человек, а дымчатый. Туманный. И не зловещий, скорее, печальный. Такое у меня чувство. Будто он-она-оно хочет мне что-то сказать, сказать важное, необходимое, а не может. Или я не слышу. Или это просто раздражение участков коры головного мозга, ответственных за визуализацию окружающего пространства. Даже не хочется думать, какого рода может быть это раздражение.

Вернулись в пять. Стали звать меня на ковёр. На маты, то есть. Не пошёл, мне, мол, перед турниром следует беречь голову.

Пока они отрабатывали приёмы и качали мускулатуру, я дышал. Теперь уже шесть вдохов в минуту. Смысл, как мне объяснила профессор Петрова, в том, что насыщение крови углекислотой способствует расширению сосудов мозга и, как следствие, обогащение коры головного мозга кислородом. Такая вот диалектика. А мускулатура… Нормальная у меня мускулатура. Двадцать отжиманий от пола, классических, без поблажек, теперь выполняю за один подход, значит, есть прогресс. А лучшее — враг хорошего. Постепенность — обязательное условие гармоничного развития человека, общества и вселенной.

Надышавшись, я вернулся за стол. Поток писем пошел на спад, но среди почты попалось послание от известного драматурга. Он писал нам обоим, мне и Ольге. Предлагал переделать оперу в драматическое произведение, то есть пьесу. Тогда её можно будет поставить не только в музыкальных театрах, а и в драматических, которых в стране много больше. С соответствующим эффектом.

Предложение сюрпризом для меня не было, я ожидал подобное ещё в марте. Нужно будет обсудить с Ольгой. Но у неё же ситец…

Подожду.

Ждал я до вечернего чаепития. Обыкновенный чай, обыкновенный бутерброд с маслом. Всё чинно, благородно. Судя по настроению девушек, с ситцем у них полный порядок. Дело за пуговицами.

Тут я письмо и показал.

Ольга прочитала дважды.

— И что ты думаешь?

— Переложить на прозу можно, отчего б и не переложить. Я вот и планчик набросал: ввести старшину-большевика с опытом гражданской войны, одессита-балагура, старшую медсестру Тётю Валю, что следит за нравственностью вверенных ей медсестер, пулеметчика Гаврилу — зачем, ещё не знаю. Ну, а дальше сами, сами. Драматург известный, пробивной, напористый, думаю, сезон-другой пьеса продержится, а потом видно будет. Интересно другое, как оценивать участие.

— И как?

— Я бы предложил двадцать-сорок-сорок. То есть двадцать процентов гонорара я беру себе за идею, а остальные восемьдесят вы делите пополам, при условии, разумеется, что драматург будет работать в полную силу. И тебе школа драматургии, и ему деньжищи за вторичную по сути работу.

— Ты думаешь, он согласится?

— Поначалу возмутится, потребует себе восемьдесят процентов, потом попробует торговаться, но мы сразу скажем твёрдое нет. И тогда он согласится на наши условия. Очень быстро. Потому что их, драматургов, много.

— Но он ведь может сам написать пьесу.

— Сейчас нужна не просто пьеса, а пьеса по нашей опере. Чтобы и политрук с винтовкой, и певичка-разведчица, и любовь-морковь. Срочно. Потому он нам и пишет. Иначе — с чего бы? Впрочем, если сорок процентов тебя не привлекают, можно поискать других драматургов. Можешь даже сама всё написать.

— Сорок процентов меня устроят, Чижик. Ещё как устроят. Но не будет ли это слишком?

— В самый раз, — заверил я. И пошёл составлять текст ответного письма.

Авторское отступление

Проводить Всесоюзный Ленинский Коммунистический (вот так, обязательно с заглавных букв) субботник было делом как экономическим — отжать у трудящихся денежек, так и политическим — приучать, что отжимание денег есть нечто почитаемое и даже возвышенное. Обыкновенно субботник сопровождался пропагандистской трескотнёй — о небывалой производительности труда, достигаемой в этот день, о всеобщем порыве, вдруг охватывающем тружеников, о ярком солнышке и зеленой травке, что, в общем, соответствовало действительности. Производственные коллективы переводили однодневный заработок в фонд субботника, а уж куда шли деньги, какая разница. Впрочем, на эти (или другие) деньги был построен всесоюзный онкоцентр, больницы, школы, что, конечно, воодушевляло.

А там, где производства не было — школы, вузы, НИИ и прочие, — занимались благоустройством, и зачастую могли-таки провести праздник труда с хорошим настроением. С помощью водочки. Чтобы выходной не пропал зря. Главное было — не перебрать, в трудовых коллективах поллитровочка на троих считалась стандартом. Старшеклассники и студенты обходились пивом.

Уроки домоводства для старшеклассниц включали обучение азам портновского искусства, а дальше — как получится. Кто-то умел и любил шить, кто-то нет. Но швейная машинка была обычным атрибутом советской семьи. В условиях, когда швейная промышленность выпускала пусть добротную, но унылую продукцию, умение шить здорово выручало мастериц и любителей. Даже общедоступные женские журналы «Работница» и «Крестьянка» постоянно помещали выкройки, а те, кто метили выше, выписывали дорогой журнал «Рижские моды». Попадались и модные журналы социалистических стран. Кружки кройки и шитья были при каждом доме культуры, и посещали их в охотку.

Идеальной швейной машинкой была «Зингер» — фирма с мировым именем. Машинки отличались исключительной функциональностью и надежностью. До революции у фирмы был свой завод в Подольске, крупнейший в Европе, который при НЭПе возобновил свою работу, и долгое время продолжал радовать клонами прародительницы. Закрылся уже в двадцать первом веке.

Институт домработниц в те годы уже угасал а прежде, в сороковые-пятидесятые-шестидесятые, был весьма развит. Домработницы считались рабочим классом, с ними заключался договор, платились необходимые отчисления, они имели право на пенсию по достижении пенсионного возраста и т. п. Долго работающие в семье домработницы нередко становились «своими», в смысле — членами семьи, порой с решающим голосом.

Вера Борисовна работает без договора, т. к. уже на пенсии. Работает неполный рабочий день: обиходить Чижика не так уж и сложно. Платит Чижик ей не много, но и не мало. Средственно.

И, наконец, поясню обстоятельства создания оперы «Малая Земля». Советская опера не смогла пережить советскую власть: в сегодняшнем репертуаре оперных театров не найдете ни «Кондратия Булавина», ни «Емельяна Пугачева», ни других идейно правильных, но невероятно убогих музыкальных произведений.

Наш Чижик написал иное. Собственно, его опера — это музыкальный триллер, война миров, столкновение человечности и нечеловеческой агрессии. Мелодии яркие, запоминающиеся, которые можно не только слушать, но и петь, в общем, возврат к девятнадцатому веку в хорошем смысле. И очень повезло с моментом: в 1972 году у Чижика не было конкурентов. Он опередил всех. Каждый знает космонавта номер один, но кто назовет третий номер? (ответ: Джон Гленн). Композиторы-то были, и хорошие композиторы, но вот сочинить оперу, где главный герой — Брежнев, они как-то не догадались. По крайней мере, в нашей реальности. Песня Пахмутовой прозвучала на конкурсе «Песня-75», и, при всём уважении, была слишком тяжеловесна. Опера же Пальцуна и вовсе опоздала, к восьмидесятым Брежнев превратился в карикатуру на самого себя. А в семьдесят втором он безусловный лидер, страна в апогее развития, подписан договор об ограничении стратегических вооружений, строятся и уже построены автогиганты ВАЗ и КАМАЗ, самые передовые электростанции, планируется БАМ, ведётся огромное жилищное строительство и т. д. и т. п. Авторитет у него был настоящий.

К тому же маменька Чижика волею автора была звездой Большого Театра, подругой Галины Брежневой и женой замминистра культуры. Влияние Галины на Леонида Ильича было ничтожным, но знали об этом лишь на самом-самом верху, члены политбюро ЦеКа. А те, кто пониже, следовали обычной чиновничьей практике: лучше перекланяться, чем недокланяться.

Насчет же гонораров Чижика: они были большими, но не исключительными. В СССР были люди, зарабатывающие и побольше Нашего Чижика. Правда, в те годы (а также и раньше, и позднее) на подобных людей велась настоящая охота. Стоит только посмотреть биографии элиты творческой интеллигенции, как замечаешь: женился, развелся, женился, развелся, женился, развелся… На самом деле это его женили, рожали от него детей, а потом разводились, получая на детей алименты: 25 процентов на одного ребенка от суммы «грязного» дохода, т. е. дохода до вычета налогов. И жили на эти деньги припеваючи, что не мешало грызться с другими женами и детьми. А уж какие драмы происходили при дележе наследства…

Но нашему Чижику это пока не грозит.