Глава 2

Расположение разведывательной роты разительно отличалось от остального батальона. Здесь не пахло хлоркой, дешевой мастикой для полов и тем специфическим кислым душком немытого молодого тела, который намертво въедается в казармы срочников. На этаже разведки висел густой, почти осязаемый аромат оружейной смазки «Русак», качественного обувного крема, заварного кофе и застарелого табачного дыма, намертво впитавшегося в х/б обмундирование.

Сорок шесть рыл отбитых на всю голову контрактников, которых в бригаде за глаза называли «зоопарком Барона». Сюда не попадали по распределению после учебки с красивым румянцем на щеках. Сюда переводились те, кому было тесно в рамках уставной пехотной тягомотины, кто имел за плечами пару-тройку горячих командировок, неснятые выговоры за драки с патрулями ВАИ и стойкое отвращение к строевой подготовке. В общем, знатное сборище, к тому же довольно некомплектное. К сожалению старлея, кузницы кадров для его зоопарка за стеной городка не находилось уже который год.

Корнев толкнул тяжелую, обитую дерматином дверь и шагнул в центральный проход. Дневальный, здоровенный бурят с перебитым носом, даже не подумал орать «Смирно!». Он молча кивнул командиру, продолжая меланхолично протирать тряпкой и без того сверкающий линолеум. В этой роте не играли в уставщину ради галочки в журнале дежурств. Уважение здесь измерялось не громкостью доклада, а тем, как быстро ты умеешь менять магазин в положении лежа на дне неглубокого мокрого овражка.

Барон прошелся вдоль кубриков. Личный состав занимался своими делами. Кто-то подшивал разгрузку, матерясь сквозь зубы на хреновые нейлоновые нитки, кто-то чистил оптику, разложив на тумбочке специальные салфетки и кисточки. Никакой суеты, никакого страха перед начальством.

— Здравия желаю, командир, — бросил проходящий мимо сержант, на ходу дожевывая сникерс. Лицо пересекал старый, белесый шрам от осколка.

— И тебе не хворать, Гвоздь. Как нога?

— К дождю ноет, собака такая. А так бегать можно.

В этом был весь секрет Корнева. Он не строил из себя отца-командира, не читал моралей о воинском долге и патриотизме. Для этих мужиков, многие из которых были старше его по возрасту, слова давно потеряли всякий смысл. Они понимали только действия. Когда на марш-броске с полной выкладкой рота месила весеннюю грязь на полигоне, старлей Корнев шел первым, таща на себе такой же тяжелый рюкзак и ПКМ застрявшего в грязи бойца. Когда зимой на полевом выходе температура падала до минус тридцати, он спал с ними в одной промерзшей палатке, пуская по кругу единственную фляжку со спиртом, честно отжатый у медиков.

Разведка знала себе цену. Не элита, но команда, способная быстро выкосить ротный опорный пункт противника. Для штабных шакалов они были занозой в заднице, вечным источником проблем и неуставняка. Для Корнева идеальным, смертоносным инструментом.

Барон зашел в канцелярию, бросил бушлат на спинку стула. В окно бился мелкий, мерзкий осенний дождь. Сегодня по плану была тактика, значит, будут ползать в дерьме по самые уши. Ничего нового, просто еще один рабочий день на заводе по переработке человеческого мяса в боевой опыт.

В каптерке, пропахшей нафталином и сырой шерстью, шла неспешная подготовка к выходу. Здесь царил свой микроклимат, за который отвечала святая троица роты, неформальный костяк, на котором, по сути, и держалась боеспособность всего подразделения.

В углу, пристроив на перевернутом деревянном ящике из-под патронов портативную рацию «Азарт», колдовал Казанова. Высокий, поджарый брюнет с вечной нагловатой ухмылкой, он умудрялся выглядеть пижоном даже в застиранной «цифре». Паяльник в его руках порхал с изяществом дирижерской палочки.

— Я ей говорю, Светуля, какие нахрен отношения? Я сегодня здесь, а завтра в Сирии песок жру, — вещал Казанова, зажимая зубами кусок припоя. — А она мне в слезы. Мол, я тебе лучшие годы, борщи варила… Какие борщи, пацаны? Она макароны от пельменей отличить не может.

Слушатели реагировали вяло. Леший, взводный первой группы, сидел на свернутом матрасе и точил нож. Коренастый, широкий в кости, с лицом, похожим на вытесанный топором пень, он напоминал сибирского медведя. Его стихией был лес. Леший мог пройти по сухой осенней листве так, что не шелохнулась бы ни одна ветка.

— Бабы — зло, — коротко, как выстрел из «Винтореза» с глушителем, резюмировал Леший, проверяя пальцем остроту кромки.

— Зло, это начмед нашей бригады, — фыркнул из другого угла Ланцет.

Главный медик роты был личностью примечательной. Тощий и желчный тип с провалившимися щеками и вечными синяками под глазами. Он с брезгливым выражением лица перебирал содержимое медицинского рюкзака, безжалостно выкидывая на пол стандартные жгуты Эсмарха и дешевые бинты, которые выдавали на роту. Вместо них аккуратно укладывал купленные за свои кровные турникеты, современные гемостатики и шприц-тюбики.

— Представляете, этот хмырь кабинетный мне вчера заявляет: Расход промедола превышает нормы мирного времени. А я ему: Товарищ майор, у меня половина роты с отбитыми на полосе препятствий коленями и сорванными спинами. Мне им зеленкой лбы мазать, чтобы не хромали?. Дебил контуженный. Я бы ему самому ногу прострелил в профилактических целях, чисто ради проверки его же протоколов.

В каптерку бесшумно вплыл Корнев.

— Доброе утро, граждане бандиты, хирурги и прочие маньяки, — Барон привалился плечом к дверному косяку. — Казанова, ты эту шарманку когда до ума доведешь? На прошлом выходе связь с первым взводом хрипела так, будто мы в бункере под Рейхстагом сидим.

— Барон, обижаешь! — картинно возмутился связист, откладывая паяльник. — Штатная антенна — говно. Я тут плату перепаял, усилитель сигнала вкорячил из списанной ментовской радейки. Теперь добьет даже со дна Марианской впадины. Если, конечно, аккумуляторы на морозе не сдохнут, как в прошлый раз.

— Увижу, что сдохли, будешь флажковым семафором передавать координаты, — пообещал Корнев без тени улыбки. — Леший, что по молодняку?

Взводный перестал точить нож и тяжело вздохнул.

— Дрова. Прислали двоих из ДШБ. Гонора вагон, тельняшки на груди рвут, а по факту ни в скрытность, ни в физуху. Думают, раз с парашютом прыгали, так бога за яйца поймали. Вчера пытались меня скрутить в спарринге, идиоты…

— Сильно покалечил? — поинтересовался Ланцет, не отрываясь от упаковки гемостатика. — Мне на них бинты тратить или подорожником обойдутся?

— Жить будут. Челюсть на место вправил, ушибы помажут. Но борзые, шописец, не притерлись еще.

— Ладно, — Барон отлепился от косяка. — На полигоне посмотрю на этих терминаторов. Выдвигаемся через двадцать минут. Броня полная, шлемы не забываем, имитация под реальные боевые. И скажите старшине, чтобы сухпайки взял нормальные, а не то дерьмо с перловой кашей, от которого потом весь батальон в лесу газы пускает, пугая медведей.

Полигон встретил разведроту мерзким, моросящим дождем, который превратил глинистую почву в липкое, чавкающее месиво. Небо висело низко, серое, словно грязное больничное судно. Идеальная погода, чтобы возненавидеть службу по контракту.

Тактическое поле представляло собой нагромождение бетонных блоков, сгоревших остовов старых БТРов и кривых траншей, наполовину залитых мутной водой. Рота отрабатывала штурм укрепленной позиции малыми группами. Грязь летела из-под подошв, холостые патроны сухо трещали, смешиваясь с матом сержантов.

Корнев стоял на возвышении, накинув капюшон, внимательно наблюдал за двойкой новичков. Те самые переведенные из десантуры парни. Здоровые, раскачанные лбы. Двигались они действительно быстро, но откровенно шумно. Слишком много лишних движений. Слишком много понтов в том, как они вскидывали оружие.

Вот сладкая парочка ворвалась в полуразрушенное здание из шлакоблоков. Первый, с позывным Шмель, пошел на контроль сектора, а второй, Кабан, должен был прикрывать тыл. Вместо этого Кабан зазевался, поправляя съехавший ремень автомата, и полностью открыл спину для гипотетического противника.

— Стоп! — голос Корнева, не усиленный мегафоном, перекрыл треск выстрелов. Он сбежал по скользкому склону и подошел к новичкам. Рота моментально замерла. Все знали: если Барон лично вмешивается в процесс, сейчас будет наглядно и больно.

— Боец, — Лёха подошел вплотную к Кабану, уставившись на него снизу вверх ледяными глазами. — Ты сейчас труп. И твой напарник тоже труп. Вас сняли из того окна, пока ты чесал свои фаберже.

Десантник, на голову выше командира, упрямо набычился. В его глазах читалось явное пренебрежение. Какая-то пехотная мабута, пусть и разведка, будет учить элиту ВДВ воевать?

— Никак нет, товарищ старший лейтенант. Я контролировал периферийным зрением. Если бы там кто-то был, я бы успел развернуться. Мы в Рязани такие нормативы сдавали, вам и не снилось.

Взводный Леший, стоявший неподалеку, только покачал головой и сплюнул в грязь, очередной самоубийца.

— Периферийным, значит? — Барон чуть склонил голову набок. Лицо его не выражало абсолютно ничего. Ни злости, ни раздражения. — Сдавали нормативы? Ну давай, покажи свой норматив. Забудь про звания. Я — враг с ножом. Ты крутой десантник, убей меня.

Кабан презрительно скривился. Отложил автомат на бетонный блок, скинул разгрузку. Размял плечи.

— Как скажете, командир. Без обид потом.

Он рванул вперед предсказуемо, как товарный поезд. Мощный замах правой, нацеленный в челюсть, чтобы срубить с одного удара. Классика армейского мордобоя.

Корнев не стал блокировать. Блокировать массу в сто с лишним килограмм, это форменная глупость. Он просто сместился в сторону на полшага, пропуская летящий кулак мимо своего уха. Одновременно с этим левая рука жестко легла на локтевой сгиб десантника, а правая нанесла короткий рубящий удар в область подмышечной впадины. Нервный узел вспыхнул ослепительной болью. Рука Кабана моментально онемела, плетью повиснув вдоль туловища.

Новичок по инерции пролетел вперед, пытаясь развернуться на вязкой глине. Барон не дал ему шанса. Нырок под опускающуюся левую руку противника, подбив опорной ноги с одновременной скруткой шеи. Никаких красивых и пафосных комбинаций, только утилитарное боевое самбо и армейский рукопашный бой.

Кабан рухнул в лужу с тяжелым чавкающим звуком, выбившим воздух из легких. Корнев уже сидел на нем верхом, жестко фиксируя колено на кадыке поверженного бойца, а его рука заламывала кисть Кабана под неестественным углом. Одно резкое движение, и сустав хрустнет.

— Ты мертв, Рязань, — тихо, прямо в ухо хрипящему новичку произнес Лёха. — Твои мышцы здесь не работают. Твои понты оставь девкам на гражданке. В ближнем бою побеждает не тот, кто больше жмет от груди, а тот, кто готов перегрызть противнику глотку зубами. Ты не готов, потому что вышел на ринг. А я вышел тебя убивать. Чувствуешь разницу?

Второй новичок, Шмель, дернулся было на помощь товарищу, но на его плечо опустилась тяжелая рука Лешего.

— Стой ровно, смотри и запоминай. За это денег не берут.

Барон отпустил захват, поднялся на ноги, отряхивая грязь с колен. Кабан, отплевываясь от мутной воды, тяжело сел, баюкая вывернутую кисть. В его глазах спесь сменилась растерянностью. Он понял, что старлей его действительно мог сейчас убить, не моргнув и глазом.

— Запомните, мальчики, — Корнев обвел взглядом притихшую роту. — Мы не парадный расчет. Мы не ходим красивым строем на парадах. Чтобы выжить там, куда нас пошлют, вы должны быть быстрее, злее и подлее любого ублюдка по ту сторону прицела. Еще раз увижу, что кто-то пролюбил сектор из-за съехавшего ремня, лично отправлю в драить сортиры всего батальона. Вопросы?

Вопросов не было. Ветераны роты одобрительно хмыкали. Нормально, воспитательный процесс прошел успешно. Теперь эти двое лосей начнут слушать, а не выделываться.

— По местам! — рявкнул Барон. — Сводная двойка, повторить штурм! Леший, гоняй их до кровавых соплей, пока на рефлексах работать не начнут.

Тренировка продолжилась. Дождь усиливался, смывая с лиц пот и грязь, но никто уже не обращал на него внимания. Рота работала, инструмент оттачивался.

Ночь накрыла военный городок тяжелым, влажным одеялом. Дождь к полуночи прекратился, но температура резко упала, прихватив лужицы на выщербленном асфальте тонкой, хрустящей коркой льда. Воздух стал прозрачным, колким, отдающим морозом и горьковатым дымом из котельной на краю гарнизона.

После отбоя бригада вымерла. Только изредка гавкали сторожевые собаки возле автопарка, да монотонно гудели трансформаторные будки. Изредка тишину нарушал металлический лязг, это часовые на вышках переступали замерзшими ногами, пытаясь согреться.

Корнев стоял на крыльце офицерской общаги, накинув на плечи старый бушлат. В зубах тлела сигарета, освещая лицо тусклым красным огоньком при каждой затяжке. Сегодня ему не спалось, была какая-то тревога, хотя все шло по накатанной.

Он смотрел на темные окна казарм, выстроившихся в идеальную линию. Вон там спит его рота. Сорок шесть отморозков, за которых он несет ответственность. Судьбы, сплетенные в один тугой, жесткий канат. Они спят чутким, звериным сном, готовые по первой команде сорваться с коек, влезть в холодную броню и выполнить свой долг.

Жизнь здесь казалась монументальной. Отлаженный механизм, где всё расписано на годы вперед. Подъем, развод, построение, наряды, ПХД, зарплата на карточку десятого и двадцать пятого числа каждого месяца. Ты точно знаешь, кого распечет комбриг на утреннем совещании, точно знаешь, сколько литров солярки приватизируют прапорщики к концу квартала. Эта предсказуемость убаюкивала, создавая иллюзию абсолютной незыблемости мироздания.

Барон стряхнул пепел на обледенелую ступеньку. Ему было двадцать восемь лет, но сейчас, в этот момент, внутри ощущалось на все пятьдесят. Но парень упрямо гнал эти мысли, веря, что очень скоро буде лучше, чем вчера.

Где-то далеко, за бетонным забором части, просигналил припозднившийся товарный поезд. Протяжный, тоскливый звук растаял в сибирской ночи. Корнев выдохнул струйку сизого дыма, проводив ее взглядом до тех пор, пока она не растворилась в морозном воздухе. Завтра суббота, нужно будет проконтролировать уборку оружейки, потом сходить на совещание к начштаба, выслушать очередную порцию бреда про показатели боевой готовности. Вечером, может быть, он все-таки выпьет стакан водки с Лешим в каптерке, не чокаясь, поминая тех, кто остался в горах Кавказа или песках Ближнего Востока. Обычная жизнь, нормальная армейская рутина. Надежная броня повседневности.

Лёха выбросил окурок в проржавевшую урну, плотнее запахнул бушлат и повернулся к дверям. Завтра будет такой же день, как вчера. Солнце встанет, дежурный крикнет «Подъем», и шестеренки снова закрутятся в привычном ритме.

Барон толкнул дверь общаги, оставив морозную ночь за спиной. Он шел спать, абсолютно уверенный в том, что завтрашнее утро начнется с привычного раздражения на хрипящий будильник.