Глава 7
Не была я столь состоятельна, как допустим княгиня Шаховская. Не владела имениями в разных губерниях, виллой Сан-Донато в Италии, не путешествовала на своих яхтах по Волге. Но имя моё было на устах в салонах всей Москвы.
Дамы, которые жизни своей не представляли без интриг и разговоров, они взращивали сплетни разного уровня до небывалых размеров, говорили без устали.
Я попытаюсь описать этих матрон: - им немного за тридцать, каждое утро, смотрясь в зеркало, они недовольны тем, что видят в его отражении. Их главным делом всей жизни являются салоны модных магазинов, и салоны таких же светских дам. По долгу «службы» им положено соответствовать обществу, которое они принимают на своих вечерах. Мне ли с ними тягаться?
Все эти мысли я безуспешно старалась остановить во время своей сессии у талантливого итальянца. Я была натурщицей, изображающей свою матушку. Мужчина средних лет, он без устали работал над портретом Елены Фёдоровны. Обещал закончить к июню. Жил на всём готовом в господском доме. Запросы его были скромны. Но только в отношении его самого. А вот для портрета он требовал всего самого лучшего. Портрет в его исполнении, писанный маслом с образа брата моего - Сашеньки был великолепен.
Что и говорить, генерал остался довольным.
Звал итальянец меня барыней и вашей светлостью. Он старательно учил русский язык и многовековую историю того, почему католики и православные произвели раскол в христианской вере. Он что-то решал для себя основательно, зная, что русские никогда не потребуют принять от него православие.
В этот день было всё как обычно, не считая, конечно, известия о том, что граф Антуан, а по-нашему просто Антон Игнатьев и господин Демидов, у нас в гостях собираются вечер коротать.
Дело известное – мужское, холостяцкое. Мне что в этом случае уготовано? Войти скромно, отсидеть послушно две четверти часа, а после с Елизаветой в свои покои засобираться. Папенька у нас Домостроевских взглядов, что и говорить. Да вот только сговорить меня против воли не посмеет никак.
Вот и поговаривает о том вся Москва. Вопросов много открытых, связанных с моим опекунством. Они такие, знаете ли щекотливый, ведь в браке папенька до сих пор значится, а посему тётка Александра всему голова. А та, правя самостоятельно имением, земельными угодьями, большим поголовьем скота и мыльным заводом во Владимире, сто раз подумает, прежде чем в семью запустит кого чужого. Сам Демидов ей не указ.
- Не продавать!
Я вздрогнула и натолкнулась на взгляд чёрных выразительных глаз.
- Синьор Ламброзо, вы, о чём сейчас говорите?
По-моему, это была его фамилия. Однако все его звали синьор Ламброзо, как будто это имя его было, и он был согласен с этим. Он частил, перемешивая слова, каждый раз вставляя в обращении ко мне - «барыня».
- Мне Лиза нужна, чтобы понять вас. Заучили барыня и всё тут.
- Не продавать Ламброзо! Нельзя.
Откинулась на спинку деревянного старого кресла, стоящего в мастерской. Протянула руку и взяла шаль, понимая, что сеанс живописи закончен. Мастер всё чаще смотрел на миниатюру матушки, копируя с неё портрет. Он будто зрительно «одевал» его на мои черты лица. А иногда и вовсе не спускал глаз. Тогда мне было не по себе от энергии, окутывающей всё вокруг. А после он с видом фанатика, влюблённого в своё дело, погружался в содержимое холста, за которым я его не видела больше. Менял кисти, смешивал краски. Подходил крадучись к огромному рабочему столу, к которому допуск всякому был запрещён. Чего там только не было! Но не сегодня. Сегодня он был взволнован, и нянюшка, сидевшая в углу комнаты, вдруг кашлянув, сказала тихо.
- Елизавета Петровна готовит с Ксеньей ваш наряд для вечера. Что же тут непонятно, просит не продавать его итальянец. Все уже знают, что пленных ваших хотят выкупить французы. И обратно в строй загнать.
- Знобит. Холодно. Устала. Отчего идёт такое давление извне? В деревню, что ли, уехать, пока санный путь не растаял.
- Бросить всех, что ли? А что синьора художника ждёт в будущем? Вновь казармы. Муштра, безденежье, голод. Наёмный он был. Ещё служить и служить до конца жизни. А за вашей спиной, барыня он в тепле и в добре картины пишет. Говорит вашего разрешения хочет узнать. Семью из Милану вызвать собирается. Как узнал про вольную и подъёмные в серебре, так говорит вольной грамоты не надо, только серебро за работу. А так его всё устраивает, мастерскую-галерею в Москве по художественной части открывать будет.
Я слышала его дыхание за мольбертом. Частое, взволнованное. Вспоминала слухи о том, что в Европе послевоенной творится неладное. В марте месяце отмечались зимние показатели температуры. Как в Сибири в Италии выпало огромное количество осадков. Такого не было раньше. Небо красилось в неестественные жёлтые тона, которые были чётко видны во время заката.
«-не помню точно, но вроде как извержение вулкана было очень сильное где-то в океане и Европа, в послевоенные годы попала, будто в ледниковый период, а если так, то урожай пшеницы можно будет по хорошей цене продать за границу, а посему мне мои пленные нужны самой».
- Ты нянюшка, его будто лучше меня понимаешь.
- Я и с французским языком лучше вашего управляюсь, мадемуазель. А что же нам делать подневольным. Хочешь быть угодным, учись балакать. Итальянский певучий, он мне по нраву.
От всей этой «правды» я и про хворь свою забыла. Значит, вольной не нужно…
- Пусть шлёт приглашение для семьи, своего слова не нарушу.
- А коль под венец пойдёте, всё к тому идёт, и супруг ваш будущий воспротивится тому? Дело-то нехитрое из самого Милану прибыть матушке-старушке.
- Нянюшка…, вот не буди лихо. Сказала, так и будет - моё слово закон!
«- разве не в своём я праве? Ведь выкупая пленных по рублю за каждого у казаков, одевая и кормя эту голодрань, я записывала их в особый вид крепостных, а после все оформила по закону».
В 1813 году всем военнопленным армии Наполеона специальным циркуляром Министерства внутренних дел России предложили принять российское подданство — постоянное или временное, на срок от двух до десяти лет. После этого новый подданный получал два месяца на то, чтобы выбрать себе сословие — дворянское, мещанское или крестьянское, и определиться с занятием и местом жительства.
Все они у меня подписали правильно составленные бумаги, выбирая меня своей барыней.
Хотя был ли у них выбор?
А что об этом говорить сейчас, если по спискам, которые я изучала несколько дней подряд, бывшей французской аристократии не значится у меня в крепостных. Кого выкупать-то собрались? Вновь наёмников для того, чтобы формировать ряды новых завоевателей?
Хитро, ничего не скажешь.
***
Отложив томик Байрона на чайный столик, я слушала дворецкого, который склонив голову, докладывал о гостях. Лиза, склонив голову над вышивкой, улыбнулась своим мыслям.
Вечер обещал быть не очень интересным. Скажем так – «томным». В присутствии нового человека жених сестрицы будет вести себя как положено в салонах. Не будет горячих рассуждений о европейском равновесии и правах народа, о Польше, о вольных и том, как поведёт себя царь Александр I после того, как вернётся из Франции.
Зато вволю наговоримся о погоде и о последних премьерах в театре и том, каким «кофею» стоит баловать себя по утрам.
Я буду следить весь вечер за тем, как безумно интересный собеседник, господин Демидов будет скрывать своё истинное лицо.
***
Приветствие наше слегка затянулось, по тому, как папенька вдруг вышел со стороны своих покоев в сопровождении нового действующего лица. Это лицо бывало у нас в гостях. На моей памяти отложился только один его визит.
Но какой!
Бывший адъютант его превосходительства был неразговорчив.
Игорь Андреевич Лопухин в своем полковничьем, белом (по кавалерии) мундире, в узких брюках и добротных высоких сапогах хмуро смотрел на высокого и более молодого графа Игнатьева.
Звал его на французский манер Антуан. Он будто умолял его достоинство этим, потому как знал о моей русофобии, но к тому невозможно было придраться, и это мило сходило ему с рук.
Однако мне казалось, что я в сговоре с Лопухиным и оттого было неприятно.
Елизавета Петровна, смущённо отвечая на вопросы своего жениха, приняла от него в дар в тонкой рамке мастерски исполненную копию гравюры с изображением Нидерландской святой Лидвины, упавшей на лёд. Гравюра была закрыта тонким стеклом, что само по себе уже было редкостью. Это была святая, почитаемая в Римско-католической церкви как покровительница больных и тех, кто поражён тяжёлым недугом, она жертвовала свои страдания за других. Но не это было важным. Лиза с восхищением провела пальчиком по фигурке конькобежца на фоновом плане картинки.
- Одна тысяча четыреста девяносто восьмой год и мужчина на изображении, он действительно на коньках! В это с трудом верится! Однако! Как вам это удалось раздобыть, сударь!
Больше не нужно было слов. Матушка сестрицы была на седьмом небе. Жених витал в облаках. Угодил! Лизонька, прослезившись от восторга, из рук не выпускала историческую ценность. Сняв перчатку, она аккуратно пальчиком вела и вела по рисунку, совершенно забыв, что это всего на всего копия. Весьма дорогая, конечно.
Или подлинник?
Дыхание замерло от этого предположения.
Смотрела вопросительно в глаза Демидову, понимая, что для его возможностей нет преград. Вот вам и скучный вечер.
Мужчина же в ответ, прищурив мудрый взгляд, отвечал, и лёгкой улыбкой, будто давал мне понять, что никогда бы не привёл в дом, в котором живёт его невеста, случайного человека.
Никогда!
Я должна была приглядеться к графу Антуану Игнатьеву, ведь он уже носил титул своего отца, отошедшего от дел, и был, на мой взгляд, очень большой в размерах и весьма добродушный.
Мило считая всех условно друзьями, рассказывая об изменениях и перестройке дома, не отдавая никому предпочтения в разговоре, просила мажордома распорядиться о добром ужине для всех присутствующих. Он должен был полностью соответствовать тому, что начался Великий пост. Мы колдовали над меню с тёткой битых два часа. Ведь не должны были уйти гости голодными.
- Смею ли я обратиться к мадемуазель Эжении лично? Я хотел бы вернуть утерянные ею бальные карточки.
Краска прилила к лицу. Я не теряла их. Как и планировала, сложила и засунула между подлокотником и подушкой дивана, на котором восседала бабушка на балу у Голицыных. Не теряла, и он знал об этом. Ведь не на полу же он нашёл их. Однозначно он видел, как я их туда прячу.
- Благодарю вас граф, я с удовольствием приму из ваших рук свою пропажу.
Он подошёл ближе, закрывая своей массивной фигурой всю гостиную. Перед глазами мелькнул настороженный взгляд тётки Алекс. Она была в полном раз драйве и переглядывалась с бабушкой осторожно.
А мужчина явно старался отделить нас с ним от пристального взгляда полковника Лопухина. Я совсем не заметила, как моя ладонь утонула в его такой большой руке.
Это было словно озарение, внешне совсем другой, но передо мной стоял, будто одноклассник — Антон, стоял и просто любил как в свой самый первый раз. Как тогда на выпускном. Стоял, предупреждая своей решительностью и буквально всем обликом, что на этот раз не отступится.
Дыхание перехватило. В глазах напротив отражалась вселенная, полная обещаний и надежд. Казалось, время остановилось, оставив лишь двоих в этом хрупком моменте.
Он сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними. Его взгляд, наполненный нежностью и обожанием, говорил без слов о глубине чувств.
Но разве не выглядит это так, будто я специально искала с ним встречи, спрятав карточки в гостиной чужого дворца.
«-только бы он не подумал так, какой глупый повод».
Карточки, на которых поталью были выбиты мои инициалы, именные, они были узнаваемы для всех. В голове мысли кружились, а момент становился всё более неловким, потому как руки своей я не забирала, совсем не придавая тому значения. В волнении закусила губу, стараясь справится сама с собой.
Голос бабушки вытянул из забвения в самый нужный момент.
Она спрашивала меня о самочувствии, потому как её внук Сашенька, «предмет» самых безумных забот всей нашей семьи, скучает о тренировках на льду.
Забрав карточки и дождавшись, когда граф Игнатьев займёт свое место, дала ответ, что на следующей неделе, если морозы продлятся, то на катке во дворе появятся два лихих корнета, потому как братцу давно уже готов костюм строевой для занятий.
- Он составит мне кампанию, — Саша уже ловко освоил ботинки с одним лезвием. Перейдём к несложному пируэтам и качественному скольжению. А после начнём прыжки.
Генерал напрягся, однако переводя всё в шутку, предполагая, что все в этой комнате знают про наши увлечения с сестрой и братом, я вдруг заметила пристальный взгляд князя Лопухина.
Так, он уже однажды смотрел на меня.
Давно.
Перед взятием Москвы.
Не подозревая в тот момент, каким образом для него складываются пазлы, и что он видел меня на льду в образе молодого и лихого корнета, я вдруг сравнила мужчин, сидящих в зале с теми, которых я так нечаянно отставила в двадцать первом веке.