Глава 8

Двадцать с лишним лет назад. – Простите, я спешу, – попыталась я обойти высокую мужскую фигуру. – Что, настолько, что даже нет времени сказать свое имя? – Извините, говорить свое имя незнакомцу на улице – плохая идея. – Это точно. Далеко не такая уж и хорошая. Но еще хуже – с такими ножками бегать через парк в сумерках. – Простите, я правда спешу. Меня бабушка ждет. Парень запрокинул голову и заразительно рассмеялся. – Бабушка? Боги, детка, ты откуда такая взялась? Из сказки? Про Красную шапочку? А если Волка встретишь, что делать будешь? У него были такие невыносимо классные ямочки, а когда он хохотал, кадык на горле перекатывался так… странно волнующе, что я не смогла удержать улыбку. – Может, попробую откупиться пирожками? Лучше дойти до бабушки без пирожков, но целой и невредимой. Парень моментально перестал смеяться, даже улыбка потухла, а взгляд его сместился с моих глаз чуть ниже. Возможно, на губы, которые я от волнения прикусила. – Это да, конечно, нам надо придумать что-то, чтобы обеспечить твою невредимость. Но даже самые вкусные пирожки не могут быть слаще одного единственного поцелуя. Меняемся? – Что? – я смутилась и явно покраснела – вон как жарко щекам стало. – На что меняемся? – Я довожу тебя с твоими пирожками до самого дома, отгоняя по дороге всех волков и шакалов, а ты меня целуешь за это. – Откуда мне знать, что эти волки – не плод вашего воображения? Про которых вы говорите исключительно для того, чтобы запугать меня? – И такой акцент странный. Ты кто, красавица? Эмигрантка? – Я родилась в Америке! – гордо вскинула я голову. – Я американка! – Угу. Я тоже родился в Америке, но все равно считаю себя ирландцем. А посему – поцелуй меня, детка, ведь я ирландец (очень распространенная ирландская присказка: “Kiss me. I’m Irish”). – Простите, я не буду вас целовать, – упрямо покачала я головой и поспешила прочь, услышав вслед тихий смешок. Меня действительно ждала бабушка. Ждала дома, волнуясь и наверняка выглядывая в окошко каждые пять минут. Я с таким трудом отвоевала право самостоятельно ходить на тренировки, что, задержись я еще на несколько мгновений или появись на пороге с каким-то огромным парнем, рискую снова получить ее в сопровождающие на следующие как минимум полгода. Бабуля у меня старой закалки. Она всегда говорит, что тот, кто прошел lesopoval, не боится уже ничего. Так что при встрече с любыми “волками” она бы просто прошла через них как горячий нож сквозь масло. Недаром ее боялись все окрестные мальчишки и лишний раз опасались наехать даже на самый краешек ее газона. Но, очевидно, в тот вечер мой angel-khranitel взял выходной или просто отвлекся на кого-то, кому его помощь была нужнее, и я все-таки умудрилась вляпаться в переделку. – Фьюить! Ты только глянь на эту попку, бро! – Ага, беленькая, сладенькая небось, что твой вишневый чупа-чупс! – Спорим, что клубничный! – Да хоть лакричный! А какие ножки ее несут! Эй, чикита, а повернись-ка, чтобы мы и буфера твои заценили! Я припустила бегом, заслышав эти липкие фразочки, которые мутной черной жижей застили мне глаза. Иисусе, пожалуйста, только не эти! О братьях Альварес ходила дурная слава, очень дурная. Старший, Диего, пошел по стопам своего папаши и совершил уже две ходки за решетку, в первый раз – за поножовщину в баре,  второй – за торговлю крэком, а младшие близнецы – Пако и Мануэль – ходили за ним хвостиком, поддерживая во всех его мерзких делишках и образовав своеобразную семейную банду. А то, что делишки именно мерзкие, было известно всем. Они стояли на учете в социальной службе, хотя это не приносило никакого толку, и все свободное время проводили, шляясь по округе в поисках наживы. Обитали братья вместе со своей несчастной, измученной необходимостью впахивать на трех работах матерью в трейлерном парке на окраине города, но порой инспектировали все районы, даже такие тихие и благополучные, как тот, где жили мы с бабулей. – Эй, Диего, так это же внучка той самой старухи! – Какой из них? Они все тут не молодки. Стой тебе говорят! Меня грубо схватили за плечо и резко развернули. – Ну, этой, бешенной. Русской! – Волчицы? И точно! Как же эта старая сука решилась выпустить свою молоденькую сучонку одну? Ну-ка, ну-ка, интересно посмотреть, такие ли острые зубки у тебя, как у твоей безумной бабки! – Они достаточно остры, чтобы прокусить твою лапу, трусливый койот! – И я изо всех сил вонзила зубы в державшую меня смуглую руку. Бабушка очень не любила рассказывать о своем тяжелом жизненном опыте. Но порой ее прорывало, и она, усадив меня перед собой за столом, пыталась иносказательно донести до меня выученные ею прописные истины – никогда нельзя сдаваться, никогда нельзя показывать свой страх диким животным, никогда нельзя молчать, если тебя пытаются обидеть, защищаться надо всеми подручными средствами, не стесняясь самых грязных приемов – выжить не стыдно, стыдно проиграть, сдавшись без сражения. – Ах ты ж дрянь мелкая! – заорал не ожидавший от меня такой прыти высокий худой парень. Его лицо, только что расплывавшееся в довольной сальной улыбке, исказила злая гримаса. – Держите потаскушку! Сейчас мы тебя научим вежливо разговаривать с мужчинами, захлебнешься нашей наукой!. Мы не только твою попку и розовую пи*денку, но и ротик оприходуем прямо тут, в двух кварталах от дома твоей гребаной старухи! Но сперва я выбью тебе твои клычки, сучка драная! – и он, потрясая прокушенной до крови рукой, ударил меня второй наотмашь по лицу. В ушах зазвенело, в глазах поплыло от мгновенно набежавших слез. Стыдно проиграть без борьбы! И я задергалась в стальном захвате охвативших меня сзади мужских рук. Нет, не рук, лап. Грязных лап трусливых койотов, что осмеливаются нападать лишь толпой на одинокую слабую жертву. Брыкалась и уворачивалась, лягала, куда достану, клацала зубами, слыша грязные ругательства державших меня мерзавцев и радуясь тому, что эта стычка и им не пройдет даром. Растрепавшиеся волосы окончательно закрыли мне происходящее, и я не поняла, что произошло, лишь услышала три коротких вскрика, полных боли, и удерживающий меня удушающий захват вдруг исчез. Я бы упала, но чьи-то крепкие руки аккуратно поддержали меня и тут же отпустили. – Тише-тише, Красная шапочка. Все хорошо. Это я. Твой серый волк. Я успел? – Не трогай меня! Не прикасайся! – истерично всхлипнула я. – Тш-ш-ш, детка. Все хорошо. Они не прикоснутся к тебе. Больше никогда. Смотри. Трясущейся рукой я приподняла упавшую на глаза прядь и сквозь пелену злых слез увидела своего недавнего незнакомца, просившего поцелуй в обмен на то, чтобы проводить меня к бабушке. С каменным лицом он присел рядом с тремя корчащимися на асфальте телами и методично, не обращая внимания на их крики и попытки отползти, сломал три руки. Три правых руки. Каждому из нападавших. – В следующий раз, если я увижу вас рядом с моей девушкой или с ее бабушкой, или вообще попадетесь мне на глаза где угодно в этом городе, я сломаю вам ноги. Чтобы не ходили. – Ирландский ублюдок, я тебе это припомню. – Возможно. Но сперва тебе надо будет выписаться из больнички, латиноская тварь, – и парень коротким ударом отправил говорившего в глубокий обморок. Я очень надеялась, что именно в обморок. – Пойдем, Красная шапочка. Тебя надо привести в порядок, прежде чем покажешься на глаза своей бабушке. Боюсь, если она увидит тебя в таком виде рядом со мной, отстрелит мне яйца, – и он протянул мне руку, испачканную в крови моих обидчиков. От бабули мне все равно досталось. Хоть мы и заглянули на задний двор одного маленького ресторанчика, работников которого знал мой провожатый, и попытались там умыть мое лицо, пригладить волосы, отряхнуть юбочку и кое-как стянуть на груди кардиган, чтобы скрыть оторванные уродами пуговицы блузки. – Юная леди! Я предупреждала, mattvoyu, чтобы ты не задерживалась после тренировки? И что это за ogloblya рядом с тобой? – Доброго вечера, мэм, – вежливо склонил голову мой защитник. – Разрешите представиться… – Никак Галлахер? Младший? Как там тебя? Финн? Финнбар? – Нет, мэм, Фергал. – Khren blin dergal, – рявкнула бабуля. – Что ты делаешь рядом с моей внучкой? – Бабуля, он меня проводил. Только проводил. Там, в парке… – В парке становится темно в это время, мэм. Можно заплутать на тех заросших тропинках, – придержал готовую сорваться с языка страшную историю мой спаситель. – Темно-о-о, – передразнила бабуля. – Темнота друг молодежи? – И не только, мэм, – все так же спокойно и доброжелательно отвечал молодой человек, так и не выпустив мою руку из своей. – И потому я прошу вашего разрешения взять на себя почетную обязанность провожать вашу внучку на тренировки. Ведь темнеет все раньше, и тропинки становятся все опаснее для столь очаровательной юной леди. – Futy-nuty, какой велеречивый, . Ну точно Галлахер. Тот еще обаятельный прохвост, – уже более спокойно проворчала бабуля. – Отцу будет приятно услышать столь лестную характеристику из ваших уст, мэм, – склонил голову стоявший по-прежнему за моей спиной парень, будто ненароком ткнувшись губами в мою макушку. Легкий поцелуй – прикосновение нежного летнего ветерка, мимолетный луч солнца в пасмурный день, кусочек радуги после затяжного ливня – смыл за единое мгновение весь пережитый кошмар, будто и не было ничего, будто все это лишь приснилось мне, как снилась тяжелая муть после смерти родителей. – Татьяна! Marsh в дом! А ты смотри мне! Без рук! Ей еще шестнадцати нет! – Так точно, мэм. Никаких рук до совершеннолетия. Только провожать, защищать, оберегать и любить. Отныне и навсегда. – Ух, прохвост, – погрозила бабуля сухоньким, но крепким кулачком моему парню. Да, именно в тот самый момент он стал моим парнем. А я его девушкой. Его невестой. Невестой Фергала Галлахера. Человека, сдержавшего слово, данное моей бабушке тем сентябрьским вечером. Никаких рук. Даже когда я просила. Даже когда умоляла припухшими от его поцелуев губами (а про губы бабушка ничего не говорила!) прикоснуться ко мне. Даже когда сама прижималась к нему, потираясь и обнимая его за талию. И чувствовала ответную дрожь его большого горячего тела, ощущала под ладонью биение его сердца, колотившего изнутри, как дикий зверь, запертый в клетке. Но в ответ слышала лишь: – Детка-а-а, пожалей ты меня. Нам нельзя. Тебе нельзя. Ты еще совсем маленькая у меня. Но я не сдавалась. Сдаться без боя? Пф! Мы, русские, не сдаемся – говаривала моя бабуля. Я и не сдавалась. Даже прохвосту ирландцу, похитившему мое сердце раз и навсегда. – Мистер Галлахер, я давно уже большая! – Будущая миссис Галлахер, ты не знаешь, о чем просишь. Я обещал твоей бабушке оберегать тебя. И я исполню свое обещание. Даже если оберегать придется от себя самого. – Бабушка ничего не узнает! – Я узнаю. Нет, милая. Не проси. – А вот так? – тряхнув головой, чтобы прикрыть прядями волос покрасневшее от смущения лицо, я расстегнула свою блузку, под которую специально в тот вечер не надела лифчик. Невинная уловка невинной семнадцатилетней девушки, обожающей своего жениха и мечтающей ощутить себя принадлежащей ему без остатка. По его виску скатилась капля пота, а стекла старенького форда, в котором мы смотрели очередной, прошедший мимо нашего сознания фильм в кинотеатре под открытым небом, окончательно запотели, скрывая от нас окружающий мир. – Пожалуйста, Фергал. Прикоснись ко мне, – нажала рычаг, опускающий спинку моего сидения. Никаких рук. Я увидела, как заходили желваки, как побелели костяшки на сжатых в кулаки руках, стиснувших руль так крепко, что несчастная пластмасса жалобно заскрипела. – Иисусе, детка, что ты творишь? – простонал он протяжно и зажмурил глаза. А потом, рыча молитвы вперемешку с проклятиями, упал ртом на затвердевшую моментально горошину соска. Он посасывал, облизывал, нежно прикусывал и тут же, будто прося прощения за укус, легонько дул на счастливицу, пока вторая изнывала в ожидании столь долго выпрашиваемой ласки. Он что-то шептал в мою грудь, обещал, уговаривал потерпеть и умолял не сводить его с ума своей сладостью. А сладко было мне. Так сладко, так пронзительно, невыносимо сладко было подаваться навстречу его рту, его губам и языку. Так сладко было раздвигать дрожащие в предвкушении ноги, стыдясь немного промокших насквозь трусиков и в то же время желая, чтобы он почувствовал эту влагу. Ощутил ее, хотя бы на секунду опустил тяжелую ладонь туда, где ее тяжесть была так отчаянно желанна. Никаких рук. Он прятал ладони в карманы, садился на них, сцеплял их за спиной, умудряясь носом и зубами отодвинуть краешек хлопчатобумажной ткани и глубоко вдохнуть аромат моего желания – яркого, чистого, искреннего желания без памяти влюбленной в него молоденькой девушки. От самого первого прикосновения его языка к мокрым складочкам, которые я тщательно, но напрасно выбривала последние несколько месяцев, я, как мне тогда показалось, потеряла сознание. Может, на секунду, а может, на несколько бесконечно прекрасных минут. Жаркая, ослепительная  звезда вспыхнула в точке соприкосновения его языка и моего пульсирующего, набухшего клитора. Мы застонали в голос, оба. Не стесняясь, не сдерживая себя. Меня изогнуло дугой, и блузка сползла еще ниже, обнажив меня до самой талии. Губы пересохли, я захлебывалась то ли переполняющими меня эмоциями, то ли от недостатка воздуха, которого стало вдруг так мало. Внутренние мышцы мелко-мелко задрожали, а тянущая внутри пустота завопила, требуя немедленно заполнить ее. Завопила безмолвно, заставляя тело содрогаться в спазмах и бешено пульсируя, словно отчаянно пытаясь ухватить, задержать, заполнить себя этим божественным шелковым скольжением. И она докричалась – язык Фергала протискивался внутрь, преодолевая легкое сопротивление, и ускользал обратно, дразня обещанием вернуться. Колени упирались в холодную ручку дверцы с одной стороны и в рычаг переключения скоростей на руле до боли. Но мне было плевать в тот момент, что со стороны фордик наверняка похож на трясущегося в припадке паралитика. Мой самый первый оргазм принадлежал моему жениху. Принадлежал во всем своем потрясающем великолепии и безумии первого настоящего женского оргазма, испытанного с первым настоящим мужчиной. – Детка, ты просто космос. Взорвала мне башку ко всем чертям, – прохрипел Фергал, ловя губами затихающие спазмы. Но это не я взорвала, а он. Взорвал во мне новую вселенную, чье имя была любовь, конца и края которой я не видела. До недавнего времени.