Глава 5 · Белла

Лайла: Поверить не могу, что лучшая подруга раньше воплотит мои хоккейные мечты в жизнь

Белла: Хоккейные мечты? Это еще с каких пор?!

Лайла: С тех самых, как подсела на книжки

Белла: И какое отношение твои книги имеют к хоккею?

Лайла: Даже не представляешь, что теряешь

Пока я завозила увесистый крафтовый конверт отцу Лайлы — который, к счастью, служит юристом в городском совете, — умудрилась на добрых полчаса опоздать на ужин к маме.

Тот самый ужин, на который она зазывала с тревогой в голосе.

В суматохе и восторгах сегодняшнего дня — из-за дома (вернее, целого особняка), из-за предложения о работе и вороха бумаг, по пунктам расписывающих обязанности и все то, о чем запрещено болтать на публике, — признаться честно, мамино беспокойство как-то незаметно отошло на задний план. И мне за это стыдно.

Но стоит свернуть на подъездную дорожку и увидеть ее на веранде — сидящую в любимом кресле-качалке, прихлебывая обжигающий чай, — как рой тревожных пчел, поселившийся в груди, снова взмывает вверх, кружась вокруг сердца и сдавливая легкие.

Едва я успеваю припарковаться и подхватить сумку, мама уже стоит в дверном проеме, распахнув объятия, чтобы встретить меня дома.

— Прости, что опоздала, мам. Нужно было на минутку заскочить к Лайле, — виновато бросаю я вместо приветствия.

Обнимая ее, я чувствую ладонями проступающие косточки и невольно содрогаюсь.

— Ничего страшного, любовь моя. Заходи скорее, ты совсем замерзла, вон как дрожишь!

Знала бы она, что кровь в жилах стынет не от холода, а от того, как мама тает на глазах.

Переступив порог, я чувствую тепло камина, полыхающего в гостиной — пожалуй, это единственное утешение, которое еще хранит дом. Я прохожу на кухню, превратившуюся в подобие аптечного склада: столешница заставлена десятками пузырьков с таблетками, термометрами, тонометрами и списками вещей, названия которых, кажется, я не в силах даже выговорить. С трудом проглотив вставший в горле ком, я ставлю на стол пакет с едой, которую захватила по дороге.

— Я взяла пасту с курицей по-каджунски из «Рафаэля».

У мамы заметно дрожат руки, когда она медленно отодвигает стул.

— О, мое любимое. Спасибо, родная.

Похоже, лгу не я одна. Мама лишилась аппетита уже давным-давно.

Она свято верит, будто я не замечаю, как съедает лишь крошечный кусочек, а весь остальной вечер просто уныло гоняет еду по тарелке. Я же не перестаю покупать и готовить ее любимые блюда, втайне надеясь, что когда-нибудь вкус к жизни — и к еде — вернется.

Проходят месяцы, но чуда не случается.

Откашлявшись, я наполняю большую миску, а маме ставлю порцию поменьше.

— Как там Джозеф и Триша? — осведомляется она, стоит мне сесть за стол.

— Хорошо, насколько это вообще возможно. Из клиники в Берлине вестей еще нет. Кажется, ожидание всех извело, и Лайлу в том числе.

Мама качает головой, и взгляд застилает печаль.

— Они не заслужили тех испытаний, что выпали на их долю.

— Ты тоже не заслужила, — тихо признаю я, ковыряя вилкой в тарелке. — Как и любой другой, если уж совсем честно.

Мама слегка склоняет голову набок.

— Ну... — она многозначительно замолкает, и в голосе проскальзывают ироничные нотки.

Я невольно фыркаю.

— И какой документальный триллер про преступников смотрела сегодня?

— Про Джеффри Дамера.

Меня передергивает.

— Снова?

— Вышел новый сериал об этом деле, — оправдывается она, — и я просто не смогла оторваться.

— Может, лучше возьмешься за книгу? У тебя же скоро документалки закончатся, смотреть будет нечего.

Отправив в рот очередную порцию пасты, я едва сдерживаю стон удовольствия. Пожалуй, лучшее блюдо в жизни, а это о многом говорит: я ведь обожаю макароны в любом виде. Но тут взгляд цепляется за мамину исхудавшую руку: та заметно дрожит, пока она вилкой возит еду по тарелке.

Вмиг вкусная еда становится не в радость.

Мама отмахивается, и на губах, вопреки напускной бодрости в голосе, проступает грустная улыбка.

— Мне и с передачами вполне весело, — она мельком смотрит на меня и тут же отводит глаза, постукивая пальцами по вилке. — И все же, зачем тебе понадобилось заезжать к Лайле?

Она тянет время.

Моя мать — святая, во всяком случае, ближе к этому образу людей не бывает. И когда пытается оттянуть момент признания, тело выдает ее с головой: накопленное напряжение и нерешительность рвутся наружу. При всей вечной слабости, она никак не может унять нервную дрожь. Пальцы беспрестанно барабанят по столешнице, нога под столом отстукивает ритм, а колено дрожит.

— Ты хочешь мне что-то сказать? — выпаливаю я настолько неожиданно, что та вздрагивает.

Мама резко поднимает голову.

— Что? — выдавливает она, и голос подскакивает на целую октаву. — С чего ты это взяла?

Я бесстрастно смотрю ей прямо в глаза. Удивительно, как продержалась так долго, но сдаваться я не намерена. К тому же мною движет чистой воды эгоизм: хочу потянуть время и не признаваться маме, что целую неделю напропалую врала. В нашем доме меня растили в убеждении: правда, какой бы горькой ни была, всегда весомее той боли, что причиняет ложь.

И разве я не наплевала на все то, что мама так старательно прививала?

Плечи поникают, и она бессильно откидывается на спинку стула.

— Ладно, твоя взяла.

Я бы рассмеялась, если бы груз, давящий на нее в этот момент, не был столь очевиден.

— Я справлюсь, мам, — я протягиваю руку и легонько сжимаю ее ладонь, холодную, несмотря на уютное тепло, что разливается от камина по дому. — Я с тобой с самого начала. Со всем справлюсь.

Очередная ложь.

Ей вовсе не обязательно знать, что каждую ночь я засыпаю в слезах.

У мамы начинает дрожать нижняя губа, и я понимаю: то, что она скажет дальше, все изменит.

— Ничего не помогает, — произносит она так тихо, что я невольно сомневаюсь, не послышалось ли.

— Что не помогает? Уговор? Мам, плевать, на что придется пойти. Да я почку продам, лишь бы оплатить счета за лечение. Выбрось ты это чувство вины из головы.

Она качает головой.

— Дело не в этом.

— А в чем тогда?

Мама замирает и, кажется, так долго не дышит, что шея становится пунцовой, а затем судорожно выдыхает.

— Химиотерапия.

Нависшая тишина оглушает.

— Ты... ты была у онколога?

Она кивает, и взгляд застилает влажный блеск непролитых слез.

Горло обжигает; там, под весом ее слов, ворочается неподъемный камень. Приходится трижды сглотнуть, чтобы силой протолкнуть ком внутрь, но теперь жжение подступает к глазам. Я так сильно стискиваю челюсти, что зубы готовы раскрошиться — только бы не разрыдаться.

Я обещала, что справлюсь; сейчас, когда я ей так нужна, проявить стойкость — это меньшее, что я могу сделать. Выдержу, не сломаюсь, пока не окажусь дома, наедине с собой, в безопасности спальни.

— Почему не позволила тебя отвезти? — спрашиваю я.

— Потому что чувствовала: ничего хорошего там не скажут.

— Об этом поговорим позже, — отрезаю я и расправляю плечи. — Что сказал онколог?

Мама умолкает. Спустя мгновение я перевожу взгляд на ее грудь — проверяю, вздымается ли она при дыхании.

— Мам? — тихо зову я.

Она поднимает глаза, полные отчаяния, скорби и беспросветного бессилия.

— Организм перестал откликаться на лечение.

Слова бьют наотмашь, но я все равно согласно киваю, будто она просто предупредила, что на выходных будет дождь. Никто и не догадается, что сердце то и дело замирает, словно пытаясь отдать ей остатки собственных жизненных сил.

Контроль, контроль, только контроль.

Мозг истошно вопит, требуя все исправить, но это не проваленный маркетинговый план и не досадная помарка на холсте. На кону жизнь моей матери.

— Мы знали, что такое возможно. Доктор Стюарт говорил: если этот момент настанет, он увеличит дозировку. Ты разве не хочешь попробовать? — спрашиваю я медленно, осторожно подбирая слова.

Мама отводит взгляд и судорожно выдыхает.

— Мы меняли протокол лечения из-за этой проблемы... дважды.

По телу разливаются оцепенение и ужас.

Пчелиный рой, до этого неистово бившийся в груди, камнем падает в желудок. Я едва чувствую боль в спине, насколько тяжело оседаю на стул, что тот едва не опрокидывается.

Долгое время храню молчание, а затем, прерывисто вздохнув, спрашиваю:

— Почему ты не говорила?

Она заламывает пальцы, сложив руки на коленях.

— Надеялась, что до этого никогда не дойдет.

— До чего «до этого»?

По ее щеке катится одинокая слеза; мама жадно ловит ртом воздух.

— Белла, любовь моя... Доктор Стюарт предупредил: если не пересадить мою душу в другое тело, шансов на то, что организм вдруг чудесным образом снова откликнется на терапию, практически нет.

— Ч-что ты такое говоришь? — заикаюсь я.

Мама тяжело сглатывает.

— Нам пора начать... готовиться, — последнее слово она произносит медленно, будто пробуя его на вкус.

Я вскакиваю, и грохот упавшего за спиной стула заставляет маму вздрогнуть.

— Нет.

— Белла, — умоляет она.

Но о чем мама молит? О смерти?

— Я не сдамся. Отказываюсь сдаваться.

Она поднимается и обходит обеденный стол, чтобы взять меня за руку, а я не понимаю, почему лишь сейчас осознала всю глубину ее хрупкости. Я знала, что мама больна, видела перемены. Было невыносимо наблюдать, как она угасает, но неужели в последнее время до такой степени ушла в отрицание, что напрочь отказывалась замечать, как сильно она изменилась за эти недели?

Слезы, которые я так старалась сдержать, мгновенно застилают глаза.

— Я знаю, что обещала справиться, и справлюсь, но не проси опустить руки. Ни при каких обстоятельствах я не сдамся и добровольно от тебя не отступлюсь.

Мы с мамой одного роста. Именно поэтому, когда встречаемся взглядами, удар ее следующих слов ощущается настолько остро.

— Я не сдаюсь, родная моя. Ни за что бы тебя не оставила. Просто тело больше не в ладу ни с сердцем, ни с душой.

Я и не замечаю, что задерживала дыхание, пока оно не вырывается вместе со всхлипом.

— Должен же быть какой-то выход. Пожалуйста, мам, мы наверняка можем что-то сделать.

Кажется, ее слова проникли в самую глубь, обвились вокруг сердца и с силой дернули. Отчаяние и бессилие душат настолько сильно, что я хватаюсь за грудь в тщетной надежде унять боль.

— Умоляю, — шепчу я сквозь слезы. — Пожалуйста, мам, не проси тебя отпускать. Я не смогу. Я еще не готова.

В маминых глазах тоже стоят слезы, продолжая бежать по щекам так же быстро, как и мои. Она крепко прижимает меня к себе.

— Белла, я сделаю все, что в моих силах, лишь бы не покидать тебя. Как бы хотелось пообещать, что я выкарабкаюсь, но прогнозы неутешительны, любовь моя.

Я трачу последние крохи воли и сил, чтобы не сломаться у нее на глазах. Маме ни к чему это видеть; на плечи и так давит страх смерти — не хватало еще веса моего разбитого сердца.

Но тут мама шепчет на ухо:

— Позволь позаботиться о тебе, Белла. Позволь побыть твоей мамой. Это лучшее, что я когда-либо совершала в жизни.

Сердце разлетается вдребезги.

Впервые с тех пор, как семь месяцев назад маме диагностировали рак яичников, я позволяю меня утешить. Все это время считала, что должна быть сильной, обязана стать нерушимой опорой и защитой — особенно после случившегося с отцом. Но пока мама не прошептала те слова, я и не осознавала, что лишаю ее одной из самых важных ролей в жизни.

Нужно позволить ей по-прежнему быть мамой.

Вот почему два часа спустя, когда сидим на диване перед камином с кружками дымящегося какао, я поворачиваюсь к ней и выпаливаю:

— На прошлой неделе меня уволили.

Мама роняет пульт от телевизора и ахает.

— Что? Куда ты тогда уходила каждое утро? Просто слонялась где-то? Почему мне не сказала?

— Во-первых, — я поднимаю палец, — вопросов слишком много.

Мама недоверчиво качает головой, во все глаза глядя на меня; во взгляде читается целая тысяча невысказанных подозрений.

— И не паникуй, я уже нашла новую работу. Поэтому и задержалась: заносила Джозефу трудовой договор на изучение.

Напряжение постепенно покидает ее тело, словно из сдувающегося шарика выходит воздух, но часть все же остается. Сама нервно сцепляет пальцы и, хоть и отводит взгляд, я прекрасно понимаю, о чем она хочет спросить, но никак не решается.

— Платят отлично, мам. Даже более чем. Тебе не о чем беспокоиться.

Судя по виноватому выражению, не желающему сходить с ее лица, финансовый вопрос по-прежнему не дает покоя. Но я ни за что не позволю маме погрязнуть в долгах, потому что, в отличие от нее, еще не сдалась. Когда все закончится, мама не для того победит рак, чтобы потом обнаружить себя погребенной под лавиной неоплаченных счетов.

— И что за работа?

— Личный ассистент, — отвечаю я, неловко отвернувшись.

— Дорогая, когда в прошлый раз пошла в ассистентки, мне приходилось каждый день отговаривать тебя от безумств — то и дело порывалась подсыпать боссу слабительное в кофе или спалить его дом.

— Будем честны, — фыркаю я, — тот тип был редкостным козлом. В жизни не встречала никого настолько самовлюбленного и заносчивого, — я выдерживаю паузу. — А это серьезное заявление, если учесть, что начальником три года был Джейсон.

— Ну, с твоим-то везением на работодателей точно не о чем беспокоиться, — отзывается она с явным сарказмом.

Из меня вырывается короткий хохот.

— Этот человек платит столько, что я готова закрывать глаза на что угодно. Какой бы характер у него ни был, я справлюсь.

Мама склоняет голову, и на губах мелькает слабая улыбка. Затем вновь поворачивается к телевизору в поисках криминального детектива, который еще не успела посмотреть.

Я подумывала рассказать, на кого он работает, за что именно столько платят и почему пришлось подписать соглашение о неразглашении толщиной с мою руку. Но заговорить об отце в ее присутствии... нет, на сегодня на мамину долю и так выпало достаточно боли.

Хоть мы никогда и не обсуждали это вслух, возникла негласная договоренность: больше ни слова о нем. Полагаю, просто не хотелось сотрясать воздух ради такого труса. Вот почему ей незачем знать, что я буду работать на одного из игроков хоккейной команды, за которую так фанатично болел мамин малодушный бывший муж.

Пока она останавливается на местной передаче о нераскрытом преступлении в Колорадо родом из двухтысячных, я поворачиваюсь. Слова срываются с губ быстрее, чем я успеваю их обдумать. Впрочем, медлить и не нужно — само нутро буквально кричит о том, что обязана это произнести.

— Я не стану продлевать аренду в конце месяца.

— Почему? — спрашивает она. — Присмотрела другую квартиру, получше?

— Собираюсь переехать к тебе.

Ее глаза расширяются, чутко улавливая каждую эмоцию, промелькнувшую на моем лице. Не знаю, что именно выдаю: панику ли, заставляющую ни на шаг от нее не отходить; тоску ли по тем событиям будущего, которые отказываюсь проживать без нее; или же надежду на мамино согласие — ведь тогда смогу проводить с ней каждую ночь, жадно ловя подаренную секунду.

Как бы то ни было, лицо мамы светлеет, и она расслабленно откидывается на спинку дивана.

— Это лучшая новость за весь день, любовь моя.