Глава 6 · Грейсон

Тео Ирвинг: Какая муха укусила тренера? С чего он так взбеленился?

Хадсон Митчелл: А что, завидно?

Тео Ирвинг: Еще чего, придурок

Логан Джонсон: Ну, что там стряслось?

Джек Льюис: Бык сорвался с цепи. У старика аж вены на шее вздулись, того и гляди лопнут

Логан Джонсон: Ирвинг, мать твою, чем ты опять так достал Тренера?

Тео Ирвинг: Почему вы вечно на меня все сваливаете? Чуть что, сразу я

Киран Эшфорд: Дыма без огня не бывает

Логан Джонсон: Подписываюсь под каждым словом

Тео Ирвинг: Да не всегда же я виноват!

Джек Льюис: Это ты-то? Сначала выклянчил живой талисман, а через шесть часов умудрился его профукать

Логан Джонсон: А когда тебя застукали в раздевалке сразу с двумя фанатками?

Тео Ирвинг: Зато из-за тебя мы теперь в контрах с «Чикагскими Сатанами»

Хадсон Митчелл: Ты довел девицу до такого исступления, что она всю базу разнесла, лишь бы отомстить

Грейсон: А как ты его племянницу в туалете оприходовал, пока старик шестидесятилетие праздновал?

Тео Ирвинг: Ладно, убедили

— Полный бред, — цедит Тео. В голубых глазах полыхает ярость, а светлые волосы до плеч приходят в движение, когда он с отвращением мотает головой.

Ашер вторит Тео, с силой натягивая бейсболку на подрагивающую от негодования голову.

— Сам не верю, что говорю это, но я согласен с Ирвингом. Это просто бред какой-то, Кроуфорд.

— Я бы обиделся, но слишком, мать твою, зол, чтобы отвлекаться, — огрызается Тео, поднимаясь со скамьи.

Лучший друг подходит ко мне и хлопает по плечу.

— Я же говорил, что они этого так не оставят, — злорадствует Киран, и самодовольная ухмылка лишь сильнее действует на нервы.

— А как иначе-то? — выпаливает Хадсон; смуглая кожа блестит от пота, а указательный палец нацелен прямо в мою сторону. — Я уважаю тренера, но это глупость. Отказываюсь признавать капитаном кого-то другого.

К щекам подступает жар: раздевалка взрывается одобрительным гулом.

Входит Логан; массивная, грузная фигура занимает столько места, что все невольно отступают, освобождая ему путь.

— Что за кипиш в благородном семействе? — лениво тянет он, бросая сумку рядом со своим ближайшим напарником, Ашером.

— Тренер лишил Кроуфорда капитанского звания.

Логан резко оборачивается, опешив.

— Да ты шутишь. Какого хрена? — сплевывает он.

— А чего вы ожидали? — выпаливаю я, заставляя замолчать команду, к которой прикипел всей душой с самого первого дня. — Парни, я вас люблю и ценю поддержку, но мы все прекрасно знаем, почему я не заслуживаю звания капитана.

Логан качает головой.

— Чушь собачья. Если на то пошло, мы все знаем, почему все так феерично профукано.

— Капит...

— Кроуфорд или Грейсон, — поправляю я, ловя на себе тяжелый взгляд Ашера, от которого почему-то хочется сжаться.

Внутри все натягивается. Логан Джонсон и Ашер О'Коннор — единственные в команде, кто способен по-настоящему меня припугнуть, хотя мы с Ашером оба под два метра роста.

— Капитан, — с нажимом повторяет О'Коннор; темно-зеленые глаза, кажется, заглядывают мне в самую душу. — Неважно, кого он назначит. Тот не примет должность, а мы не примем его.

Команда обступает меня, согласно кивая.

— Не злите тренера еще сильнее, ему и так досталось. Я устроил настоящий ад...

— Потому что сам через ад прошел, — вставляет Логан.

Я предостерегающе указываю на него пальцем.

— Мы не будем это обсуждать.

— Вот поэтому и оказались в заднице, — вполголоса бормочет стоящий рядом Киран.

Одарив его испепеляющим взглядом, я резко разворачиваюсь к парням.

— Слышать ничего не желаю. Я накосячил, перестал приходить, он лишил меня звания — и имел на это полное право.

— По-моему, ты нас не слышишь, Капитан, — Хадсон делает шаг вперед.

— Слышу. Это вы меня не слышите. Либо Грейсон, либо Кроуфорд. Будете звать как-то иначе — я вас просто в упор не увижу, — повернувшись к команде спиной, я затягиваю шнурки, в кои-то веки явившись на тренировку без похмелья. — Отныне все будет именно так.

Я надеваю наушники: вокруг вовсю судачат обо мне... и Дрю.

Я ценю их поддержку — куда сильнее, чем могут вообразить, — но у тренера Андерсона были все основания лишить меня капитанского звания. Командным игроком я в последнее время не был, а если и заявлялся на лед, то лишь затем, чтобы прочистить желудок после очередных ночных похождений.

Чья-то ладонь опускается на плечо. Я оборачиваюсь, замечая Кирана, в чьих глазах столько тревоги, что я тут же сбрасываю руку.

— Все нормально, — бросив это на прощание, я игнорирую взгляды парней и пересуды о той ошибке, из-за которой не просто пустил жизнь под откос, а погубил брата. Ступая на лед, я надеюсь ощутить хоть что-то, кроме гложущей вины, но, как и в ту ночь, прося брата не умирать, молитвы остаются без ответа.

Пот течет по каждой складке тела. Волосы липнут к лицу, стопы ноют, а легкие горят огнем: сказывается отсутствие тренировок «на земле».

Я так сильно сдал как атлет, что сам поражаюсь масштабам катастрофы. Лишь протрезвев настолько, чтобы прислушаться к собственному телу, я осознал, насколько не в форме, насколько вяло и измотанно играл все это время.

Неудивительно, что тренер вызывал меня на ковер едва ли не каждый день. Дрю пришел бы в в такую неописуемую ярость, что, будь он жив, сам бы меня придушил.

Все разошлись еще час назад, но я по совести не мог покинуть каток. Пожалуй, лучшее, что сделал для себя за те шестнадцать месяцев, что прошли со смерти Дрю, — это остался один и начал методично отрабатывать упражнения, чтобы понять, насколько глубоко пал. Новый сезон стартует через две недели, и меньше всего хочется вдобавок к тому аду, что творится в душе, терпеть еще и нападки прессы из-за никудышной игры.

Черт, в таком состоянии тренер не рискнет поставить меня даже в привычное первое звено.

Спустя три месяца после гибели Дрю летом двадцать третьего года я буквально вынудил Андерсона оставить меня в команде, заставил поверить, что смогу играть как ни в чем не бывало. Это была ошибка. Тренеру хватило всего двух матчей, чтобы понять: мне вообще не следовало возвращаться на лед. Он велел взять годовой отпуск, чтобы пережить утрату, но я до сих пор не справился.

Сомневаюсь, что это вообще когда-нибудь произойдет. Скорбь не признает никаких графиков. Мне и вовсе кажется, что боль не утихает — ты просто к ней привыкаешь.

Излишне говорить, что, советуя «переболеть», тренер явно имел в виду не беспробудное пьянство. Я сам поражен тем, как распорядился своей жизнью. Тот, кем был до смерти Дрю, и тот, кто я сейчас, — настолько разные люди, что больше не узнаю собственное отражение в зеркале.

Я ненавижу то, во что превратился.

Ненавижу то, как выглядит моя жизнь.

И ненавижу осознание того, что во всем виноват я один.

— Кроуфорд.

Женский голос разносится над катком, заставляя меня прервать бег.

Ледяная крошка летит в воздух: я с визгом торможу у борта прямо перед Оливией Фостер, помощником тренера нападающих и главной занозой в заднице. Не потому, что она плохой наставник — как раз наоборот. Уверен, со временем Оливия без труда дорастет до главного. А потому, что — к моему несчастью — не позволяет хоронить чувства в себе.

— Здравствуйте, тренер.

Она скептически выгибает бровь.

— Ты сегодня в кои-то веки трезвый?

Я выдаю натянутую улыбку.

— Уже три дня.

Она склоняет голову, и уголок губ едва заметно ползет вверх.

— Хорошо. Ну и как ощущения?

— Паршиво.

Она коротко и резко хохочет.

— И тебя это удивляет?

— Нет.

А вы как думали, почему я не просыхал?

Кажется, она видит меня насквозь — будто воочию наблюдала, как мысль возникла в голове и там же осела. Оливия прислоняется к борту; мешковатый джемпер с эмблемой «Ледяных Ястребов Колорадо» свисает до середины бедер. Парни в команде частенько обсуждают ее привлекательность, но я никогда не видел в Оливии никого, кроме тренера.

Сегодня она гладко зачесала светлые волосы назад, и команда сразу приготовилась к изматывающей тренировке. Непонятно почему, но зализанный хвост всегда сулит тяжелую пахоту. Дурная примета, не иначе.

— Я вышла не для того, чтобы лезть тебе в душу, — произносит она. — Просто хотела убедиться, что ты в порядке.

Я кошусь на нее.

— С чего вдруг?

Она цокает и отстраняется от борта.

— Идем.

В животе неприятно сжимается, и нехорошее предчувствие не отпускает, пока я следую по туннелю в кабинет. К моему удивлению, там никого нет. Даже не знаю, чего я ожидал, но тревога лишь нарастает.

— Садись, — командует она.

Я действую на автопилоте. Стоит Оливии включить «тренера», и тело послушно подчиняется. И тут я замечаю, к чему она тянется: на аппарате мигает красный огонек.

Я вскакиваю со стула и выпаливаю:

— Нет!

Но уже поздно.

— Элли, он у меня, — Фостер нажимает кнопку, опуская трубку. Уходя, легонько хлопает меня по спине и вполголоса бросает: — Поговори с мамой, Грейсон, пока она окончательно не решила, что потеряла обоих сыновей.

Ее слова набатом бьют в висках, пока из динамика не раздается голос, от которого я бегал все это время.

— Грейсон?

В ушах шумит кровь.

— Привет, мам, — едва слышно шепчу я.

Она судорожно вздыхает. Я кожей чувствую, как мама сглатывает слезы. Горечь, исходящую от трубки, можно едва ли не на вкус ощутить — и именно поэтому игнорировал звонки от них с отцом с самых похорон Дрю.

Как смотреть им в глаза, зная, что лишил их младшего сына?

— Грейсон, милый... — она замолкает; уверен, на языке вертится тысяча вопросов, готовых вырваться наружу. Но в итоге мама лишь спрашивает: — Ты не мог бы приехать домой? На ужин в эти выходные?

Семейный ужин, где на столе будут стоять три тарелки вместо четырех?

Семейный ужин, который закончится мамиными слезами?

Семейный ужин, на котором отец будет сверлить взглядом пустоту там, где обычно сидел Дрю?

Тот самый ужин в гробовой тишине — ведь именно младший брат наполнял дом смехом, светом и жизнью?

Как бы сильно ни любил маму, я не могу на это пойти.

Это меня добьет. Станет тем самым переломным моментом, после которого уже не возвращаются.

Приходится лгать.

— Прости, мам. У нас предсезонные сборы в эти выходные.

— Тренер Фостер сказала, что тренировка будет только в воскресенье утром.

Черт.

Кажется, я выругался вслух, потому что в трубке слышится какой-то шорох.

Проклятая Фостер.

Настаивая на своем, я выдавливаю:

— Я сейчас не в лучшей форме. Нужны дополнительные часы, чтобы нагнать остальных.

— Почему ты плохо играешь, милый?

Ласковый голос почти лишает рассудка. Я едва сдерживаюсь, чтобы не закричать: «Потому что я убил брата и не имею права дышать, пока он не может!»

Но ограничиваюсь полуправдой.

— Потому что лучшего друга больше нет рядом, и мне некому помочь.

На последнем слове голос срывается, вызывая цепную реакцию: мама на том конце провода начинает всхлипывать. Слышно, как она судорожно вдыхает, и кабинет наполняет приглушенный, дрожащий от слез голос.

— Пожалуйста, Грейсон, позволь тебя увидеть. Умоляю. Это убивает меня.

Второй раз в жизни я принимаю катастрофическое решение и выбираю эгоизм.

— Прости, — хрипло шепчу я и вешаю трубку.

Ледяные Ястребы

Ашер О'Коннор: Какой мудак мне в машину дохлую рыбу подкинул?

Тео Ирвинг: С чего ты взял, что это мы?

Джек Льюис: Мелко плаваешь, О'Коннор

Ашер О'Коннор: Кто-нибудь видел, какой ушлепок мне в салон рыбу засунул?

Логан Джонсон: Это все Ирвинг

Тео Ирвинг: Предатель! В следующий раз, когда приспичит отвязаться от очередной чокнутой «зайки», я и пальцем не пошевелю

Джек Льюис: Счастлив сообщить: на сей раз я ни при чем

Джек Льюис: Жду официальных извинений за беспочвенные обвинения, О'Коннор

Ашер О'Коннор: У меня на ковриках до сих пор блестки после твоей последней выходки, придурок. Оплати счет за химчистку

Джек Льюис покинул чат

Тео Ирвинг добавил Джека Льюиса в чат

Тео Ирвинг: Кстати о «зайках»: командный ужин в восемь? В баре «У О'Мэлли»?

Хадсон Митчелл: Как у тебя в голове укладываются сразу и фанатки, и командный ужин?

Тео Ирвинг: Элементарно: они же по пятам ходят

Логан Джонсон: И тебе, извращенцу, это в радость?

Тео Ирвинг: Нечего тут кинкшеймингом заниматься, Джонсон. Уверен, у тебя, тихони, тоже странные фетиши найдутся

Маттео Валенти: Мы что, опять обсуждаем извращения в общем чате?

Калеб Эллингтон: Ирвинг, тебя и на двенадцать часов не хватило

Киран Эшфорд: Уже лучше, чем в прошлый раз

Киран Эшфорд: Встречаемся «У О'Мэлли» в девять

Киран Эшфорд

Киран Эшфорд: Ты сегодня соизволишь явиться, или опять волоком тащить?

Киран Эшфорд: Земля вызывает Грейсона

Киран Эшфорд: Не заставляй вышибать дверь

Братаны

Киран Эшфорд: Грейсон опять пропал с радаров

Калеб Эллингтон: Мы с Валенти как раз проезжаем мимо. Заглянем к нему

Киран Эшфорд: Маякните, если понадобится подкрепление

Грейсон: Вы в курсе, что я все это читаю?

Грейсон: И не вздумайте заявляться

Киран Эшфорд: О, живой!

Киран Эшфорд: Я крайне оскорблен тем, что ты игнорируешь мои звонки

Киран Эшфорд: Настолько, что даже перенял фетиш Ирвинга — заделался сталкером

Грейсон: Нет

Киран Эшфорд: О, еще как да

Киран все колотит и колотит во входную дверь. Почему это так бесит? Из-за грохота, наглого вторжения в личное пространство или всего сразу? Нет, по-настоящему выводит из себя то, что у этого типа есть ключи.

Он ведь специально доводит.

Я рывком распахиваю дверь и едва ли не рычу, обнаружив на крыльце всю компанию: Кирана, Калеба Эллингтона и Маттео Валенти.

— Нет. Я никуда не пойду. Жаль, что вы скатались впустую.

Я уже готов захлопнуть дверь перед их носами, но Киран ловко выставляет ногу, преграждая путь. Прошмыгнув внутрь, он по-свойски хлопает меня по спине.

— Вижу, трехдневная «завязка» дала сбой, — произносит он, принюхиваясь. — На этот раз виски?

Маттео и Калеб переглядываются, и от этого взгляда я чувствую себя ничтожнее, чем следовало бы.

— Что стряслось? — спрашивает Маттео, наконец переступая порог.

Киран сворачивает из-за угла, запустив руку в коробку с хлопьями. Когда он только успел?

— Мамуля умудрилась-таки загнать его в угол и вытащить на связь.

Спина каменеет; я медленно перевожу на него взгляд.

— Ты общаешься с моей матерью?

— Ну еще бы, — отзывается он таким тоном, будто само собой разумеется.

Оно и верно: стоит продраться сквозь туман, и я понимаю, что иначе и быть не может. Мы дружим со старшей школы. Мои родители для него почти как родные.

Киран всплескивает руками, рассыпая по дивану хлопья.

— Ладно, раз уж все равно пьешь, давай-ка мы тебя оденем и стащим в бар.

— С какой это стати? — спрашиваю я, демонстративно игнорируя устроенный беспорядок.

— Потому что команда тебя любит и все переживают, — встревает Калеб раньше остальных.

— Ты людей пугаешь, чувак, — признается Маттео.

— И вообще, — добавляет Киран, — заливать горе в одиночку — последнее дело.

Я внутренне морщусь: от стыда сердце сжимается. Снаружи же, должно быть, выгляжу так, будто мне на все плевать. Это настолько не вяжется с тем, какой я на самом деле, что становится немного жутко.

Запихнув в рот пригоршню хлопьев, Киран хлопает в ладоши.

— Все, решено, мы уходим. Надоело спорить, — он принюхивается ко мне и брезгливо морщится. — Тебя в душ силой заталкивать или сам справишься?

Он не отстанет, пока я не соглашусь.

Закатив глаза, я сдаюсь.

— Сам справлюсь. Дайте пятнадцать минут.

Он сует коробку с хлопьями мне в руки.

— Ждем в машине, — Киран разворачивается на каблуках и уже на выходе бросает остальным: — Видали? Я же говорил: он у меня по струнке ходить будет.

Маттео с Калебом закатывают глаза. Я бы и сам посмеялся, но, к несчастью, это чистая правда.