Глава 50 · Белла

Мама: С Грейсоном все в порядке??

Мама: Что стряслось?

Белла: Уже бегу к нему

Белла: Буду держать в курсе!

Белла: Я бегу

Синди отстает, покрывая благим матом охранника, который непозволительно долго тянул время и искал любые отговорки, лишь бы не пускать меня к Грейсону в медпункт.

Стоило заметить, как его накрывает ярость, я тут же вскочила со своего места. А уж когда увидела, какими ударами он сыплет, и вовсе сорвалась на бег.

Таким я его еще ни разу не видела.

Грейсон по природе человек уравновешенный. Сколько бы матчей я ни посетила, ни разу не пустил в ход кулаки, как бы отчаянно его ни провоцировали.

Что же, черт возьми, сказал тот игрок, раз так вывел его из себя?

Я то и дело пытаюсь унять неистово жужжащий в груди пчелиный рой, твердя себе, что пострадал другой хоккеист, однако окончательно поверю, что все обошлось, лишь когда встречусь взглядом с целым и невредимым Грейсоном.

Не думая о том, насколько дико выгляжу со стороны, я мчусь дальше, следуя указаниям, которые лениво процедил вслед закативший глаза здоровяк-охранник.

Повернуть налево.

Во второй коридор направо.

Через три двери...

— Ты бы слышал, что этот ублюдок нес! — от яростного крика Грейсона ноги сами собой прирастают к полу. — Его оштрафовать к чертям собачьим мало!

Ответа собеседника сквозь закрытую дверь не разобрать, но, прежде чем здравый смысл успевает меня остановить, стучу и решительно вламываюсь внутрь.

Грейсон стоит в углу: шея багровая, лицо пылает, грудь тяжело вздымается. Очередной готовый сорваться с губ крик затихает на полуслове, едва он замечает меня.

В первую секунду кажется, что я вломилась совершенно некстати. Ну правда, какого черта здесь делаю? Мы ведь даже не встречаемся. Однако прежде чем сомнения и неуверенность успевают укорениться в голове, Грейсон широкими шагами пересекает комнату и — прямо в хоккейной форме — сгребает меня в охапку.

От того, с какой безумной силой он меня сжимает, из груди вырывается сдавленный выдох.

— Прости, я весь потный. Мне просто... нужно тебя обнять.

Обвивая руками его шею, я тихонько шепчу:

— Все хорошо, — Грейсон осторожно, словно нехотя, опускает меня на пол, позволяя наконец себя осмотреть. — Ты цел?

— С этим балбесом все в порядке. Оштрафовать Грейсона как раз требует второй участник драки.

Заглянув Грейсону за плечо, я замечаю мужчину лет пятидесяти пяти с заметной проседью в волосах, который пристально изучает меня серыми глазами.

Вопреки вибрирующему в воздухе напряжению, на его лице появляется искренняя, теплая улыбка.

— Черт меня дери, давно пора было познакомиться с девушкой, которая приструнила этого громилу!

Грейсон раздраженно фыркает.

Я просто не могу не ответить на теплую улыбку мужчины — настолько она заразительна.

— Я Белла, и, признаться, тут все дело в упорстве самого Грейсона, я здесь ни при чем.

Мужчина подается вперед, мягко протягивая руку для рукопожатия.

— Я Андерсон, его тренер, и уж поверьте, именно поэтому убежден: тут точно не обошлось без вашего участия, — выпустив ладонь, он переводит взгляд мне за спину — на Грейсона, который, как я чувствую, возвышается позади, точно скала. — Хотя сегодня он, кажется, дал небольшую осечку.

— Я же сказал, что он вякнул! — почти рычит Грейсон.

Андерсон примирительно приподнимает ладони.

— Я тебе верю, но, трезво оценивая ситуацию, сильно сомневаюсь, что судьи проявят такое же понимание.

— Да плевать, пусть выписывают штраф. Возможность разукрасить его физиономию стоила каждой копейки.

Андерсон только качает головой, устало сдавливая пальцами переносицу.

— Возвращайся-ка лучше в отель, приложи к руке лед и хорошенько остынь.

— А пресса?

Он отрывисто хохочет.

— Смеешься? Да репортеры за твой счет оторвутся по полной, а мне глупости из твоих уст совершенно ни к чему, — Андерсон проходит мимо и на секунду задерживается, вновь тепло улыбаясь. — Жаль, конечно, что при таких обстоятельствах, но я искренне рад наконец познакомиться.

— Взаимно, — улыбаюсь я в ответ. Безумно нравится та волна искренней заботы, которая исходит от них, несмотря на резкий тон беседы.

Лишь когда за тренером закрывается дверь, Грейсон снова подает голос:

— А где Синди?

— Устраивает разнос охраннику.

— Кто бы сомневался, — с мягкой усмешкой ворчит он.

— Что именно сказал игрок?

Его взгляд мгновенно тяжелеет.

— Тебе лучше не знать.

Я отшатываюсь, словно от удара, делая шаг назад.

— Оу... ладно.

Грейсон тяжело вздыхает, прикрывая глаза.

— Нет, Белла, ты не так поняла. Поверь... тебе действительно лучше оставаться в неведении.

— Вообще-то не лучше. Именно поэтому и спросила.

Грейсон шумно выдыхает, упирая руки в бока.

— Ну и упрямая же ты.

Повторив позу, я тут же парирую:

— Упрямый хоккеист.

Он прищуривается, а затем выпрямляется.

— Жди здесь. Быстро схожу в душ, заберу вещи, и вместе поедем в отель.

Цокнув, я устраиваюсь на кушетке.

— Ладно.

Грейсон не двигается.

— Что? — недоумеваю я.

Он качает головой.

— Слишком уж легко ты согласилась.

— В каком смысле?

— В прямом. Я велю что-то сделать, а ты просто... берешь и соглашаешься, — склонив голову, он подходит ближе и прикладывает ладонь к моему лбу. — Ты себя хорошо чувствуешь, Огонек?

Я отталкиваю его руку.

— Прекрати, все нормально. Давай шустрее в душ, от запаха антисептика меня уже мутит.

От него в памяти слишком живо всплывают бесконечные мамины поездки по больницам.

Во взгляде Грейсона что-то меняется, и прежде чем успеваю сообразить, что к чему, он подается вперед, подхватывает меня за талию и отрывает от земли.

— Ты что творишь, Грейсон?

— Тогда подождешь в коридоре, подальше от вони.

— Ходить я и сама прекрасно умею, — недовольно пыхчу я, когда он бережно опускает меня на пол уже за дверью.

Грейсон подмигивает и вальяжной походкой направляется прочь по коридору.

— Знаю.

Глядя ему вслед, я никак не могу уловить, что же изменилось. Толком не понимаю, в чем дело, но знаю наверняка: происходящее ни капельки не претит.

Более того, я просто без ума.

Спустя час мы с Грейсоном заходим в гостиничный номер: волосы у него влажные после душа, а на лице по-прежнему читаются отголоски недавней драки. Стоящие на прикроватной тумбочке часы показывают, что время близится к полуночи. Однако, несмотря на поздний час, сна ни в одном глазу.

И я далеко не единственная, кому сегодня не уснуть: Грейсон сосредоточенно покусывает нижнюю губу, погруженный в стремительно несущиеся мысли.

— Собираешься присесть или так и будешь мерить шагами комнату?

— Буду мерить.

— За последние восемь часов мы определенно поменялись ролями, — поскольку он упорно отмалчивается, я пытаюсь докопаться до сути. — Ты хоть что-нибудь ел?

Вместо ответа Грейсон лишь качает головой, но большего и не надо. Без лишних слов я сползаю с кровати, беру меню и звоню в службу заказа еды в номер. Диктую его любимые блюда: стейк средней прожарки, грибной соус отдельно, овощной салат, овощи на пару и внушительную порцию картофеля фри. Себе присматриваю горячий сэндвич с ветчиной и сыром: пусть во время матча я и набила живот, стоит увидеть, как ест Грейсон, собственный желудок мгновенно превратится в бездонную бочку.

Когда я опускаю трубку, Грейсон уже не ходит из угла в угол.

— Не стоило утруждаться.

Я пожимаю плечами.

— Подумала, еда поможет тебе немного успокоиться.

Он буравит меня взглядом, в котором проскальзывает какое-то непонятное чувство.

Склонив голову, я снова допытываюсь.

— Так что сказал тот игрок?

Его плечи каменеют.

— Не имеет значения.

— Еще как имеет, раз ты до сих пор сам не свой. Почему не можешь просто выкинуть его слова из головы?

Грейсон обводит губы языком.

— Потому что такое не прощают, и...

— И?

—...и, боюсь, он оказался прав.

Я похлопываю по постели рядом с собой.

— Теперь я просто обязана узнать, что этот мерзавец наговорил.

Садиться на кровать Грейсон не спешит — вместо этого плашмя падает назад, закидывает руку за голову и уставляется в потолок.

— У меня язык не повернется это повторить. Слишком уж мерзко.

— Ну а тему хотя бы назвать можешь?

Он переводит взгляд на меня.

— Речь шла о тебе.

Я изумленно приподнимаю брови.

— Обо мне? Но почему ты так вспылил?

В ответ Грейсон лишь закатывает глаза.

— Если хочешь, чтобы я говорил начистоту, перестань изображать наивность.

— Да ничего я не изображаю! Понятия не имею, с чего бы тебе так злиться из-за какой-то ассистентки...

Слова застревают в горле — он резко садится лицом ко мне, буквально пригвоздив к месту яростно-пристальным взглядом.

— Белла, ты прекрасно знаешь, что для меня не просто ассистентка. Я сказал это перед уходом. И вообще повторял не раз.

— Я думала, ты просто дразнишься, — медленно роняю я.

Тяжело вздохнув, Грейсон отводит взгляд, и от сквозящего во всей его фигуре сокрушительного поражения настолько болезненно сжимается сердце, что я протягиваю руку и касаюсь его колена. Стоит дотронуться, как пальцы прошибает разрядом статического тока.

— Что тебе нужно, Грейсон? Что принесет облегчение?

— Ты не сможешь этого дать.

— Попробуй.

Он резко поворачивается, и от вспыхнувшего в глазах пламени у меня мгновенно пересыхает во рту.

— Ты, Белла, — произносит он. — Мне нужна ты.

Я невольно отшатываюсь, пока сердце бешено колотится. Мысли путаются — разлетаются вдребезги, а в голове истошно вопит страх, требуя немедленно спасаться бегством.

— Грейсон, но у нас же просто соглашение...

Он горько усмехается, но в смешке нет ни капли веселья.

— Так и знал, что ты скажешь нечто подобное.

— Но ведь так оно и есть.

— Ты лжешь самой себе, думая, будто мы просто коллеги, — он поднимается на ноги. — Ты не готова признаться в подобном, но я человек терпеливый, Белла, могу и подождать.

— Чего подождать? — едва выговариваю я, поднимаясь: оставаться сидеть, когда сердце вот-вот выпрыгнет из груди, — сущая пытка.

— Того, что наконец признаешь: в наших отношениях никогда не было фальши.

— Грейсон, но как же контракт...

— К черту контракт, Белла! — его грудь тяжело вздымается, а во взгляде горит столько страсти, жара и какого-то еще, неведомого мне чувства, что не выходит даже отшатнуться. — Наедине мы целовались куда чаще, чем на людях. Соглашение никогда не сводилось к обычной бумажке, и ты прекрасно об этом знаешь.

В груди закипает возмущение, на языке настойчиво вертятся слова, которые вовсе не хочется произносить. Я почти физически ощущаю горький привкус отрицания — отчаянную попытку сердца защититься.

С трудом сглотнув, чтобы унять сухость в горле, я едва слышно шепчу:

— Происходящее оставалось лишь притворством. Мы же договорились, что все не всерьез.

— Тогда продолжай притворяться, — выдыхает он.

— Что?

— Внушай себе, будто между нами все ненастоящее, притворяйся, что сведется к простой репетиции. Мне плевать, черт возьми, какие сказки ты выдумываешь, дабы заглушить страх, — только притворяйся, — он уже почти умоляет. Грейсон неумолимо наступает, заставляя пятиться, пока я не упираюсь в край стола. Оперевшись руками по обе стороны от меня, он смотрит с такой первобытной, мучительной жаждой, что устоять невозможно. — Ты нужна мне как воздух, Белла, и если отступишь, я перестану дышать. Пожалуйста, просто продолжай притворяться, — его взгляд лихорадочно мечется, отчаянно выискивая что-то в моих глазах, и в следующее мгновение будто вверяет свою жизнь. — Притворись, что хочешь меня так же отчаянно, как я тебя. Пусть всего на одну ночь.

— Ты меня хочешь? — едва слышно шепчу я.

Его грудь бурно вздымается.

— Хочу с самой первой секунды, как увидел.

На сей раз сердце колотится совсем по другой причине. Сердце, так долго запертое на замок. Но сейчас оно делает робкий шаг навстречу, ведь передо мной — абсолютная, чистая искренность. Я слышу ее в голосе, ловлю электрические разряды, пробегающие между нами. Всем своим существом Грейсон выказывает неприкрытую, первобытную нужду.

Желание поглощает целиком, без остатка.

И теперь, зажатая в его объятиях, ощущая на себе всю сокрушительную мощь страсти, я никак не могу вспомнить, почему вообще так упорно бежала от Грейсона Кроуфорда.

— Для меня наши отношения никогда не являлись фальшью, Белла. Знаю, ты тоже меня хочешь, но если так необходимо убеждать себя...

Я поддаюсь вперед прежде, чем разум успевает меня остановить.

Приподняв подбородок, сжимаю в кулаке его футболку и нетерпеливо притягиваю губы к своим.