Глава 14

Мы сели на диван — так близко друг к другу, что стало неловко. Двое слуг прикатили высокий кофр с альровскими инструментами, принесли стопку листов для черновых набросков, несколько перьев. Я придвинула к себе писчую доску, вытянула пару листов, выставила на держатель шесть пузырьков с чернилами, чашу, вымешиватель. Придвинула самое простое гусиное перо, мельком глянула на тейров, собравшихся вокруг нас.

Кто-то разместился на креслах, подставленных слугами. Кто-то предпочел стоять. Ван Дорф замер у меня за плечом, явно собираясь следить за каждым движением. Адели села неподалеку. Олерд — взъерошенный и напуганный сильнее, чем обычно — беспокойно переминался с ноги на ногу во втором ряду зрителей. Иногда привставал на носочки и вытягивал тощую шею, чтобы наверняка ничего не упустить. Я поймала его взгляд, тепло улыбнулась, без слов стараясь успокоить. Еще раз перепроверила инструменты. И лишь после этого посмотрела на Эдриана.

Начать было страшно. Казалось, пока в моих пальцах нет пера — еще можно избежать этой глупой проверки. Но вместе с тем я отчетливо понимала: нельзя. Сейчас дело не во мне или Эдриане, дело в гордости альры.

К нашей магии всегда относились непросто. Легко приняв способности эмпатов, жители обоих Бреттонов отторгали альров. Я не вспомню, кто первым заговорил про души: сказал, будто эмпаты касаются лишь ярких эмоций, их заметных проявлений, в то время как альры смотрят в самое сердце. Но идея быстро пустила корни в умах людей. Если смогу вырвать ростки этих сомнений хотя бы в дюжине человек — это станет очередной маленькой победой. Не моей лично, нет. Всех альров. А значит, я не имею права трусить.

— Итак, тейр фон Ламерс, о чем бы вы хотели поведать?

Я улыбнулась, по-рабочему сдержанно, и склонила голову к плечу.

Эдриан не спешил с ответом. Всматривался в мое лицо, скользил взглядом по пальцам, замершим возле пера, возвращался к глазам. Не сомневаюсь, он, как никто другой, видит искусственность моей улыбки, чувствует готовность идти до конца. И откуда-то я точно знаю: его это злит.

— Может, вы сами решите? Возьмите перо. Уверен, оно вам подскажет.

Ван Дорф тихо хмыкнул, явно одобряя решение Эдриана. Меня же оно напугало.

В пору юности я рассказала Эдриану то, о чем многие альры умалчивают. Самые сильные эмоции мы способны уловить без слов рассказчика — достаточно взяться за перо. Тогда наш дар раскроется сам. С одной стороны, это облегчает задачу душеписателя. С другой — если чужие эмоции созвучны нашим — делает ее в разы труднее. И Эдриан это знает. Как и то, что наши чувства схожи.

Я медленно кивнула, стараясь удержать на лице маску невозмутимости. Шевельнула пальцами, притягивая к себе перьевой кончик, сжала его. Мгновение, другое — и десяток эмоций, сильных, неистовых, едва не выбил меня с места. Грудь обожгло.

— Все в порядке, лейра Бейрин? — учтиво поинтересовался Эдриан.

Таким тоном можно спросить, не промок ли гость под дождем, пока шел от экипажа к парадному входу. Или справиться о здоровье дальней родственницы — больше ради приличия, чем из интереса.

Я посмотрела на Эдриана спокойно, с той самой вежливой улыбкой, которая его злит. И ответила:

— Более чем.

— Надеюсь, мои эмоции вас не шокировали?

— Ни в коей мере. Я с радостью запишу любое чувство из тех, что владеют вами столь сильно.

Все во мне клокотало от гнева и боли. Над солнечным сплетением пульсировало, заставляя вспоминать причину, почему пять лет назад я отреклась от Эдриана. Наверное, окажись мы вот так — друг напротив друга с обнаженными душами — в малой усадьбе Адели, и я не сдержалась бы. Нашла бы причину отказаться, уйти. Но последние недели столько раз скручивали меня в узел, лишали воздуха и ломали кости, что попросту не оставили места для слабости.

— Итак, о чем бы вы предпочли поговорить? О любви, о гордости тейров или о гневе?

По толпе гостей прошел шепоток. Кажется, некоторых удивили перечисленные эмоции. Однако ни Эдриан, ни я не смутились. Для нас будто не существовало никого вокруг. Я смотрела в серые глаза, видела старые и новые раны, читала вызов и отвечала тем же.

— О любви.

Звук, сорвавшийся с губ Эдриана, зазвучал во мне эхом. Запульсировал между ребрами, будто пойманный в ловушку, и впитался в тело.

— С удовольствием.

Не разрывая взгляда, я капнула в чашу карминовых, алебастровых и полуночно-синих чернил. Резко, без сомнений, вычертила вымешивателем шесть линий на блестящей поверхности и уколола пером упругую гладь.

— Прошу вас, начинайте.

Эдриан прищурился, криво дернул уголком рта, будто до последнего не верил, что я не спасую. Заглянул мне в лицо — внимательнее, чем прежде. Теперь он словно искал в нем не вызов, а пытался понять мои чувства. Ощутить их так же, как альры чувствуют эмоции рассказчика. И это сбивало с толку. Гнев уступал место растерянности. Растерянность сменяло беспокойство, а его — тоска. Каждая эмоция — как волна, набегающая на галечный берег. И каждая, уходя, тянет за собой, так что уже не понять, мои то эмоции, Эдриана или наши общие, созвучные друг другу.

— Говорят, тейры не способны на любовь, но могу сказать со всей уверенностью: мне знакомо это чувство, — заговорил Эдриан вполголоса. Шепотки тут же стихли — каждый в зале обратился в слух. — Дядя Бертран всегда был для меня особенным человеком, и я испытывал к нему чувства, похожие на те, что сыновья испытывают к отцам.

Я моргнула, сбитая с толку.

Эдриан… отступил? Немыслимо! Еще секунду назад я ощущала другие эмоции, другую любовь. Эдриан не собирался говорить о Бертране! Но почему вдруг передумал? Я посмотрела в родные серые глаза — и ответ возник в голове, будто вспышка света в ночи. Эдриан знал, что записывать его истинные чувства мне будет больно. Он дал мне ощутить самые яркие из них, а потом отступил. Ради меня.

Пока в мыслях царило смятение, пальцы сами придвинули новую чашу, выдернули пробки из двух пузырьков чернил — серебристого и охрового цвета — добавили по четыре капли, провели вымешивателем. Я сменила перо, обмакнула его кончик и кивнула Эдриану, давая понять, что можно продолжить.

Строчки побежали одна за другой. Казалось, буквы рождались на бумаге без моего участия, складывались в слова, а те — в предложения. Чернила чернели, стоило оторвать перо от бумаги, впитывались в шершавую поверхность. А я все писала. Чувства Эдриана к Бертрану действительно были почти сыновьими: спокойными, уверенными, теплыми. Такие легко пропускать через себя. Даже приятно. Поэтому когда Эдриан вдруг замолчал, я растерялась. Посмотрела на него и заметила улыбку в уголках губ.

— Думаю, лейра Бейрин, этих записей должно хватить, чтобы развеять сомнения тейра ван Дорфа. — Он перевел взгляд мне за спину. — Вы слышали каждое слово. И вам хорошо известно, какие отношения были у нас с дядей. Уверен, если в записях лейры Бейрин есть фальшь, вы ее почувствуете.

Ван Дорф важно кивнул. Протянул руку, со скупым кивком забрал у меня черновые листы. Густые брови сошлись на переносице, прозрачно-голубые глаза забегали по строчкам. Окутавшую нас тишину нарушал только шелест, с которым ван Дорф откладывал прочитанные листы. Когда в его руках осталась последняя страница, я задержала дыхание. Поверит? Получится ли вытравить сомнения из души этого старого вояки? Такие как он наверняка с опаской относятся ко всему новому — вот и альры пока не заслужили его доверия. Но если я смогу это изменить…

— Что ж, — наконец заговорил он, подбирая слова, — это… необычно. Не думал, что это ощущается… так. Интересно, да. Надо же… И не скажешь ведь, что писала девчонка. Хорошо. Хорошо… — задумчиво протянул он. Отложил последний лист и посмотрел на меня с шальным азартом. — А давай! — выдохнул, будто в пропасть сигая. — Запиши мои воспоминания о Бертране, альра! Будет подарок его жене. Уверен, этот старый жук оценил бы.

Я выдохнула с облегчением и улыбнулась — уже не по-рабочему, а искренне.

— С радостью, тейр ван Дорф. С радостью.