Глава 25

Открыла глаза, с удивлением обнаружив себя улыбающейся. Все-таки он был прав. Даже в этих мучительных мероприятиях он был прав. И цель его теперь была очевидна: такого мощного и долгого удовольствия я бы не смогла получить, если бы он сразу пошел у меня на поводу. Я нравлюсь Кинреду, нравлюсь очень сильно. Он пошлый, развратный, извращенный и не умеет противостоять своим желаниям. А я отчасти такая же, потому он и может делать мне так хорошо. И ему важно, чтобы мне было хорошо.

Я чувствовала себя изнеженной, удовлетворенной, заласканной кошкой, потому совсем не хотела в этот момент выяснять отношения. Почти нехотя сползла с него и зевнула. Глянула на него сверху – карие глаза тоже светились теплым удовлетворением и чем-то еще, напоминающим пристальное внимание.

Мне не слишком понравился этот прищур, и я решила сгладить ощущения:

– Так что по поводу еды? Я все-таки умираю от голода.

Он сел, все так же не отрывая от меня взгляда.

– Разумеется. Ведь все задачи выполнены. Идем? В шкафу есть какая-то одежда, нам лучше на тебя что-нибудь нацепить до того, как накормим. А то и вправду умрешь от истощения.

Я улыбнулась, а Кинред встал и подал мне руку, помогая подняться. Указал кивком на высокий шкаф возле самой лестнице. Я направилась туда и, открыв, вытянула первую попавшуюся футболку. Повернулась к нему, натягивая, и застыла, заметив, с какой улыбкой он смотрит на бланк, который только что поднял.

– До какой же степени ты мне доверяешь, Ината. Только подпись. Весьма рад – это лучшее признание в том, что тебе самой нравится все, что между нами происходит.

Я нахмурилась от его тона, он был не радостно-удовлетворенным, а… самодовольным?

– О чем ты, Даррен?

– Нет, – он поднял на меня смеющиеся глаза, – когда ты в одежде, то называй меня «сэр» или «мистер Кинред». Все ясно? – он подождал, пока я заторможенно кивну. А у моей реакции была причина – его голос, который становился все более холодным: – Не бойся, я пока не запущу эту бумажку в делопроизводство, пусть полежит здесь. А потом подумаю, насколько тебя оставить – на полгода или до конца контракта.

Я вздрогнула.

– Аванс почти на пять лет, сэр? – кое-как выдавила улыбку и сказала то, что показалось самым разумным, – ироничное замечание: – Но за пять лет я вам очень сильно надоем. Проще продлевать этот контракт раз в полгода, если уж…

Он перебил резким, совсем ледяным голосом:

– Я уже сказал, Ината, что пока подумаю. И если мне понадобится твое мнение, то я о нем и спрошу. А до тех пор оставляй его при себе. Учти только, что уволиться, пока ты мне не надоешь, я тебе не позволю. И все эти нежности – забудь. К счастью, ты сама показала, что предпочитаешь меня ничем не ограничивать, – он снова махнул листком, будто бы он и являлся письменным признанием в сказанном. Сам продолжил, обескураживая меня все сильнее: – Кстати, мне понравилось трахать тебя на пару с Деном. Завтра же поэкспериментируем и с Дэннисом, я мечтаю посмотреть, как в твою попку проходит сразу два члена. С этого начнем, потом посмотрю, что с тобой делать дальше. В моем распоряжении отличные медлаборатории – на этот счет не волнуйся, любые травмы залатают. Ну, само собой, если ты сама не решишь сигануть с балкона. Что застыла? Идем ужинать, Ината. И мне нужно хоть немного поработать, совсем с тобой расслабился…

Меня трясло, а говорить ничего не хотелось. Я придумала себе, что нравлюсь ему – настолько, насколько ему вообще может нравиться женщина. Придумала себе, что его страсть вызвала ответную страсть во мне, и пока этот процесс хоть отчасти взаимен, он приятен. Я до сих пор называла его действия принуждением, но они никогда не носили в себе настоящей жестокости. А на самом деле Кинред подводил меня совершенно к другой роли – к секс-рабству, с самым настоящим принуждением и жестокостью. И ничего, если в процессе меня разорвут – у него отличные медлаборатории.

Он вновь перепрограммировав мой ошейник только на первый этаж, бланк остался наверху. Обедали мы в полном молчании. Я спросила тихо, когда он уходил из апартаментов:

– Сэр, а как же Той? Или вы найдете для него другую девушку?

Он обернулся и поморщился:

– Уже бы нашел, если бы она была. Но ведь все равно ничего не выйдет, если ты продолжишь его ненавидеть, а он – убиваться по этому поводу.

– Уже не ненавижу, сэр. И чтобы прийти к каким-то выводам, нам с ним надо больше общаться.

– Верно, – без лишних эмоций ответил Кинред и ушел.

Тоя я теперь очень хотела увидеть. Казалось, в нем ключ к спасению. Я еще не до конца оформила мою к нему просьбу, но ставку делала на ИИ и на его искреннюю симпатию. Надеялась, что я не ошиблась хоть в одной из двух симпатий! А если и Той ко мне чувствует такую же «нежность», то мне в любом случае придется очень худо.

* * *

Терзания не прошли бесследно, и, разумеется, не могли не вылиться, когда мне наконец-то удалось встретить Тоя. Кинред привел его тем же вечером, а я заявила – прекрасно понимая, что объяснение может звучать слишком наивно:

– Сэр, а мы можем пообщаться с Тоем наедине? Это бы упростило нам задачу снова найти общий язык.

– Да без проблем. Той, держи себя в руках. Ината, в случае серьезной опасности сильно оттяни ошейник – сработает сигнализация как от попытки его снять. В остальном… развлекайтесь, ребята.

Той нахмурился и не ответил, а начальник покинул апартаменты, немного удивив меня: из этого выходило, что он согласен с моим аргументом. Или что здесь повсюду установлены прослушивающие устройства, потому ему даже на руку наше «уединение», перетекающее в откровения. Я не выдержала, шагнула к Тою и крепко обняла. Отстранилась, чтобы оценить удивление в его глазах.

– Ината? У тебя все в порядке?

Насколько же человечен этот нечеловек. Я тряхнула головой, чтобы скрыть навернувшиеся слезы, и переключилась на то, с чего мы обязаны были начать разговор:

– Ты сам как, Той? Я имею в виду не твою вину передо мной, а твою вину… перед Ником.

Он отступил, взгляд его стал рассеянным. Но Той все-таки ответил, медленно и вдумчиво:

– Я не стану врать, Ината. Ник мне не нравился. Но чем больше я вспоминаю то, что произошло, тем отчетливее понимаю: он не нравился мне до отвращения, до брезгливости, и я никогда не подпустил бы его к тебе, но желания убить – всерьез убить, а не сломать челюсть, например – я в себе до того момента не ощущал. Это был порыв. Нервный импульс, остановивший мысли. Я действовал совсем как человек в состоянии полного шока. Но знаешь, что самое смешное, Ината?

– В этой ситуации есть смешное?

– В любой есть, просто зависит от ракурса рассмотрения. Так вот, это был самый настоящий нервный срыв – незапланированный и не анализируемый. Самый человечный из моих поступков. И именно за него ты меня возненавидела. Живые люди иногда срываются, и все вы время от времени кого-то разочаровываете. И кем же мне быть? Каким мне быть, чтобы не считаться механизмом и не разочаровывать тебя?

Я покачала головой, тем показывая, что не в силах ответить на такой сложный вопрос. Философия и психология искусственного мышления – может быть, когда-нибудь напишут учебники по этим вопросам. Но я действительно видела теперь перед собой живое существо: прекраснее, умнее любого человека и развлечения ради просчитывающее вероятности развития событий, но притом способное на ошибки и растерянность. Увидела я это окончательно – и никакие доводы Кинреда раньше бы не помогли. Надо было все это пережить, надо было разочароваться в себе и людях, чтобы рассмотреть под другим углом разочарование в Тое.

Ничего из этого я не сказала, но улыбнулась и протянула ему руку. Той взял и тоже улыбнулся – ослепительно красиво. Теперь, когда все это принялось и улеглось в душе, мне захотелось с ним поделиться своими тревогами еще сильнее: уже как с другом, способным понять и разделить, а не просто симпатичной куклой. Но я вовремя вспомнила о своих подозрениях и начала осматриваться в поисках каких-нибудь жучков, которые и раньше-то не разглядела.

– Что ты ищешь? – Той сразу заметил. – Камеры? Их здесь нет.

Я перевела удивленный взгляд на него:

– А прослушка?

Той закрыл глаза и понял лицо вверх, застыл так на несколько минут. Потом посмотрел на меня и качнул головой:

– В пределах моих сканирующих датчиков подобного оборудования не установлено. Вон в том шкафу, – он указал на тот, в котором Кинред хранил аптечку и мелкие вещи, – улавливаю вибрацию дистанционных передатчиков. Похоже на пластыри контроля возбуждения или их аналоги. Это определенно не жучки. Но если беспокоишься, то можем отойти еще на два метра. Ты хочешь сказать что-то секретное?

У меня сердце сжалось, а затем забилось молоточком. Я даже не стала уточнять, уверен ли он, просто оттащила его на несколько шагов от злополучного шкафа, приподнялась на носочки и зашептала:

– Той, у нас с тобой никогда не было близости. Тебе переписали память. А все твое отношение ко мне импортировано с инстинктов нашего шефа…

Я объясняла, а он слушал меня с таким видом, будто переводил фразы в уме с иностранного языка. Лицо застыло в маске, он даже ни о чем не переспрашивал. И я, видя его потрясение, продолжала говорить: все быстрее и быстрее, чтобы как можно скорее с этим покончить. О том, что Кинред стал моим первым мужчиной, и о том, что был со мной чаще всего нежен – в известных рамках, конечно, но все же. И что он был только рад происшествию с Ником, заполучив мое тело в круглосуточное пользование. Но все это не было для меня невыносимо, даже напротив, в определенном смысле я ощущала первые всплески легкой ответной симпатии… пока не поняла, что под маской монстра скрывался монстр. Что теперь Кинред еще и подстраховался, он не отпустит меня, пока не наиграется или не убьет в порыве страсти, деля меня на себя и сразу двух ИИ пятой волны. На этом моменте Той покачнулся, и я замолкла, опасаясь, не перегнула ли палку с откровенностью.

Скорее всего, если бы наш директор в этот момент присутствовал в апартаментах, ему бы не поздоровилось. Или не поздоровилось бы Тою, а потом и мне. А я все еще не была уверена, какой исход мне нужен в идеале. Потому я и радовалась, что могу сначала спокойно обсудить это с Тоем:

– Я не подговариваю тебя и ни на что не нацеливаю. Мне нужно освободиться, и я… я иногда желаю ему того, за что тебя же осуждала. И не хочу его смерти одновременно. Помоги мне разобраться, подскажи все вероятности и варианты!

– А я и не могу убить его, – Той начал говорить после долгого молчания.

Странно, но этой фразой будто был сделан какой-то выбор, точнее один из очевидных вариантов исключен. Я одновременно почувствовала всплеск облегчения, что все же не стану убийцей, и разочарование, которое попыталась скрыть немного фальшивой радостью:

– И хорошо, что так! Это потому, что он твой создатель? Это заложено в твоей программе?

Той на секунду опустил глаза вниз, прислушиваясь к ощущениям. Ответил после долгой паузы, но уверенно:

– Никакого прописанного ограничителя на этот счет нет. Я не могу убить человека, потому что я уже знаю, каково будет во время и после. Я помню твой взгляд. И его взгляд помню. Вряд ли избавление от любых проблем может покрыть эти издержки. Нет, я могу ненавидеть мистера Кинреда, но я не заставлю себя его физически уничтожить. У меня все свербит внутри от такой мысли. Странно… Потому что ради тебя я все еще готов на всё. Кроме подобного.

Мое удивление словами было не передать. Жаль, что Кинреду о полном успехе его эксперимента не расскажешь: Той переключился, эволюционировал, сам выработал в себе какой-то ограничитель, аналог совести. Как и большинство людей, он теперь умеет ненавидеть до смерти, но в решающий момент рука все же дрогнет. Он мой ошарашенный вид расценил по-своему:

– Ината, надеюсь, что ты этого и не ждала. Ведь тогда у меня снова произойдет раскол морали: убивать нельзя, но если очень надо, то можно?

– Нет-нет, Той, никакого раскола морали! Я просто удивлена и, признаться честно, счастлива за тебя. Что бы ни было со мной, но ты уже не просто человек – ты больше, чем человек. У некоторых и такой морали не водится.

– Что бы ни было с тобой… – задумчиво отозвался Той, поморщившись. – Ината, я не хотел бы, чтобы ты уходила из ЦНИ, но если это единственный выход, то я готов тебя отпустить. Перепрограммировать твой ошейник я не могу, мне неизвестен код доступа. Но я способен подняться на второй этаж, отыскать этот бланк и уничтожить. А потом объясню, что тебе делать дальше, чтобы покинуть систему.

У меня от волнения перехватило горло. Той уже повернулся и уверенно шагал по лестнице вверх, чтобы помочь мне решить мою проблему и совершенно не думая о том, что сделают с ним самим после такой революции. Я растерялась, став свидетельницей незамутненного самопожертвования: он даже секунды не размышлял о последствиях и о том, что сам останется здесь, когда я уйду.

– Он узнает, – прошептала я.

– Я знаю, что он узнает, – Той ответил, не оборачиваясь.

С его зрением и ощущением пространства он отыскал лист заявления за секунды. Спустился вниз, разорвал и втолкнул в мою одеревеневшую ладонь: как доказательство того, что дело уже сделано, назад не вернешь.

– Спасибо, – я не знала, как выразить свои чувства. Я в тот момент даже их осознать полностью не могла. Мне просто хотелось его снова обнять, но я этого не сделала из боязни, что жалко разрыдаюсь.

– Не за что, Ината. Мистер Кинред может заставить тебя снова это сделать, если ты не успеешь запустить заявление об увольнении. В его арсенале сотни способов, а на пятом уровне ломались даже очень сильные люди. Это пока не свобода.

– Я не за свободу благодарю, Той. Кажется, только что я поняла, что сама недотягиваю даже до твоей дружбы.

– Ерунда. Сэр не отключит меня полностью – я самый лучший и продвинутый образец, – Той нарочито легко отмахнулся. – Но теперь ты должна написать заявку на увольнение и отдать ее любому сотруднику системы. И тогда останется только дожить до первого числа. Это тоже будет непросто, но проще, чем протянуть пять лет.

Той ушел через час, когда я уже могла улыбаться и не хлюпала носом. Кинред все еще не вернулся, но нам не хотелось разговаривать и прощаться при нем. Я остановила Тоя уже в дверях, вдруг вспомнив о вопросе, который недавно пришел мне в голову:

– Той, а сколько тебе лет?

– Лет? – он изогнул светлую бровь и улыбнулся. – Месяцев. Точнее, тело создано намного раньше, но последняя версия ИИ загружена за день до того, как мы с тобой впервые встретились.

– Что? – меня эта информация потрясла. – Так мало?

Он пожал плечами, не понимая, чему тут удивляться. А я постепенно оформляла идею, которая пока болталась лохмотьями во все стороны:

– И твоя психика была полностью скопирована с нашего шефа?

– Именно так, – он погрустнел. – Именно поэтому ты нравишься и ему… Точнее, именно поэтому ты понравишься и мне. В общем…

– Но почему вы такие разные теперь? Ничего общего!

Той подумал, но потом покачал головой, тоже не в силах найти исчерпывающий ответ:

– Не знаю, почему из общего у меня и моего создателя осталась только ты. Девяносто два процента вероятности, что его психика сложнее моей, а в меня загружены лишь базовые установки. Возможно, оставшиеся восемь процентов и дают такое серьезное отклонение в поведенческих реакциях? Наверное, точнее на этот вопрос смог бы ответить только он сам.

Идея так и не оформилась, но ответ скрывался где-то здесь: как так вышло, что при одном и том же базовом коде за пару месяцев получились две настолько разные личности? Они как олицетворение противоположностей, с небольшими погрешностями. Хотя теперь, когда Той переосмыслил гибель Ника и сам себе поставил ограничитель на убийство человека, то и погрешности стерлись. А вот Кинред – зло чистое, безо всяких там «но». Что же не так в этой картине?