Глава 30

Той сидел на полу рядом с моей комнатой. Ждал. Почти в точности так же, как я недавно ждала Кинреда. Странные ассоциации.

– Я знаю, зачем ты ходила к нему, – Той сказал, не поднимая лица. – И это самое худшее, что ты могла для меня сделать. Неужели ты всерьез считаешь, что я хочу жить за счет такой цены?

Я устала до невозможности из себя кого-то строить:

– Во-первых, ничего не было – он мне отказал. Во-вторых, люди иногда принимают такие решения, которые им диктует их совесть, а не чужая. И в-третьих, ты только что впервые сказал «жить», и такое изменение словарного запаса о многом говорит.

– Он отказал? – Той поднял на меня небесно-голубые глаза.

– Ты только это расслышал?

– Я очень злюсь на тебя, Ината. Ты ведешь себя так, будто я для тебя ценен, но притом на мои чувства тебе плевать. Я не знаю названия таких отношений, хотя ты их называешь дружбой. Разве в дружбе нет хоть капли любви? Разве в капле любви есть желание делать так больно?

Я устало опустилась на пол и положила голову ему на плечо. Закрыла глаза и хорошенько подумала перед тем, как ответить:

– Знаешь, в дружбе не капля, а море любви. И до меня только сейчас дошло, что отец перед моим уходом в ЦНИ говорил то же самое – другими словами и намного эмоциональнее, но то же самое. Не знаю, почему я поступаю именно так, и не знаю, насколько я в этом неправа. Но это свойство моей натуры, примите это оба.

– Оба? Я и твой отец?

– Ну да. Не могу припомнить никого другого, ради кого я так поступала. И все равно ничего не получилось: тебя сотрут.

– Это не так страшно, как ты думаешь.

– Да нет, не думаю… Теперь понимаю, что ведь и меня сотрут – все это время из меня вычистят. Я не вспомню ни тебя, ни ту, кем сама стала. Меня обнулят до первоначальной настройки, Той. Опять сделают слабой и наивной девочкой. И она тоже не будет понимать, что потеряла. Как и ты. Мы просто начнем тот новый день с другим исходным кодом, и будем отсчитывать время от него. Так что мы в одинаковой ситуации, и вместо того, чтобы оплакивать себя, можем оплакивать друг друга. Для того и существуют друзья.

Той усмехнулся без грамма веселья.

– Хочешь, назову тебе все вероятности, почему мистер Кинред тебе отказал?

– О, нет! – я даже очнулась из полусонного состояния и открыла глаза. – Избавь меня от этого знания! Ты видел, который час? Не знаю, как тебе, но мне давно пора на перезагрузку.

Он поднялся и подал мне руку.

– Хорошо. Тогда до завтра, Ината. Увидимся в видеозале после завтрака, а после обеда пойдем пускать мыльные пузыри с балкона. Совершенно идиотское занятие, Майя вчера показала, я теперь хочу попробовать.

– Прекрасный план, Той. Но на всякий случай учти, что меня могут вызвать на лабораторные эксперименты. Я быстро: одна нога там, другая здесь. Ты меня дождись – всё мыло на пузыри не спускай.

Оставшись в одиночестве, я размышляла только над тем, какие еще можно придумать развлечения на оставшееся время. Лишь бы меня выпускали из лабораторий хоть ненадолго и способную двигаться. Пускать мыльные пузыри, кричать песни сверху на мегаполис, читать по ролям пьесы, в сотый раз пересматривать видеокомедии и всё, что еще придет в голову. Не имею представления, зачем это нужно, раз мы оба об этом забудем, но отчего-то очень важно не упустить ни одной из оставшихся минут до того, как нас обоих в нынешнем состоянии больше не станет.

Про мотивы Кинреда я не думала, а когда мысли невольно возвращались к нему, заставляла себя думать о чем-то более продуктивном. Наверное, я просто уже знала ответ, знала, что именно его разозлило и какую струнку в его эгоистичной душе я не затронула, когда предлагала сделку. Но искренне разыграть симпатию я бы все равно не сумела – не при нем, так превосходно разбирающемся в людях. А уж во мне он разбирается не хуже, чем в созданных им же ИИ. Говорит только о какой-то взаимности, будто всерьез хочет ее мне навязать. Если бы я даже испытывала влюбленность или хотя бы страсть, то никогда бы в настолько извращенном чувстве не призналась.

Думаю, что он осознанно меня избегал, а иначе и не объяснишь, каким образом в замкнутом пространстве мы почти перестали встречаться. Меня это не тревожило. До того момента, когда в столовой он прошел мимо, попросту меня не заметив или сделав вид, что не заметил. Директор пятого уровня и не обязан раскланиваться с каждым сотрудником. А мне отчего-то стало пусто – будто только сейчас дошло, что он меня сначала выделил из всех, а потом опустил в ряды безымянных сотрудников пятого уровня. Я начала путаться, как Той, в названии отношений, потому что никаким словом не могла определить эту свою странную обиду. Но скучать мне было некогда: опыты в лабораториях, один другого жестче, или развлечения с Тоем наполняли каждую минуту.

Еще через пять дней мне во время эксперимента вкололи какой-то препарат, от которого сильно затрясло и ртом пошла пена. Я не могла справиться с собственным телом, а такого судорожного напряжения – в каждой мышце и каждом суставе – никогда в жизни не испытывала. К счастью, боль оказалась настолько сильной, что я довольно быстро потеряла сознание.

Очнувшись в медотсеке, я не сразу открыла глаза, все еще находясь в полузабытьи. Прислушивалась к голосам, среди которых узнала тот, который ни с чьим не перепутаю – сухой, отстраненный и с коричным привкусом, который никогда так отчетливо раньше на языке не ощущала:

– Мартин, вычеркни ее из списков. До увольнения четыре дня, пусть просто доживет и убирается. Мне сейчас некогда тратить время на отчеты, если она себе язык откусит.

Несмотря на то, что он говорил довольно спокойно, упомянутый «Мартин» заметно нервничал:

– Сэр, я прошу прощения за сбой! Выявлена несовместимость с четвертой группой крови. У нас всего семь сотрудников до тридцати лет с четвертой, нужна будет проверка после модификации препарата. И никто не умер, зато теперь…

– Я сказал – вычеркни ее.

– Сэр, но… Как раз потому, что до увольнения осталось…

– Закрой рот, Мартин. Я действительно произвожу впечатление человека, с которым можно вот так мило болтать?

– Нет, сэр, – тот собрался. – Я понял, сэр.

Я все еще не открывала глаза, когда он вошел ко мне, узнанный только по легкому запаху знакомого парфюма, молча постоял рядом с кушеткой, а затем так же молча вышел.

И именно в тот момент мне впервые показалось, что я в скором времени потеряю не только Тоя. На следующий день, уже приведенная в норму чудо-медиками, я вошла в кабинет директора пятого уровня.

– Ко мне обычно стучат, – Кинред оторвался от монитора и мазнул по мне задумчивым взглядом.

Я пожала плечами, прошла дальше и упала в кресло.

– Простите за вторжение, сэр, – сказала как можно легче, но без грамма сожаления.

– Тебе что-то нужно, Ината? Говори, у меня мало времени.

– Да, – я не смотрела на него прямо. А ногу закинула на другую и покачивала, такой расслабленной позой скрывая общее напряжение. – Я зашла, чтобы поблагодарить вас, сэр. Сегодня видела в столовой, что на электронном табло пропало мое имя с первого числа.

– Разумеется. Тебя же здесь уже не будет.

Он смотрел на меня пристально, я чувствовала прожигающий взгляд. Но мне интереснее были облака за окном.

– Я просто до последнего сомневалась. Мало ли. А это как будто официальное подтверждение. Мол, всё, Ината, даже если останешься – кормить тебя не будем, – я неестественно громко рассмеялась.

Кинред встал, медленно обошел стол и замер напротив. Я все еще не смотрела на него.

– Ты не останешься здесь, Ината, – зачем-то тихо ответил он, словно я об этом спрашивала.

– И я счастлива! Кстати, а если бы я забрала заявление, то могла бы остаться?

– Нет. Я думал, что все объяснил предельно ясно: если дело запускается, то его отозвать уже не смогу даже я. Ты передумала?

Мне расхотелось улыбаться и вообще разыгрывать эту фальшивую легкость. Я тоже встала.

– Не передумала. Но заметила, что ко мне относятся очень мягко – мягче, чем ко многим сотрудникам. Я буквально в отпуске – все время провожу с Тоем.

– А разве это не то, чего бы вы оба хотели?

Я сделала шаг к нему и с трудом посмотрела в глаза.

– Именно так. И поэтому я пришла сюда поблагодарить. Не знаю точно, почему вы так поступаете, но… Но я благодарна.

– Не за что, Ината. Иди, если это всё.

Мне не хотелось уходить.

– А по поводу Тоя вы не передумали? Неужели нет никакого способа его оставить?

– Никакого, – он ответил суше, не отрывая от меня взгляда. – Ни его, ни тебя. Через несколько дней этот этап моей жизни закончится.

– Будете скучать? – я и сама не знаю, зачем продолжала и продолжала спрашивать.

Наверное, именно для этой цели – увидеть почти незаметное потепление в его взгляде.

– По этапу жизни?

Он будто вообще на меня не реагировал, в том числе и на движение к нему, которое я уже сама осознала почти признала. Еще через пару дней мне восстановят девственную плеву, а потом и вовсе удалят месяцы самых ярких переживаний из моей головы – так какая разница, чувствую ли я себя сумасшедшей в конкретно этот момент времени? Но еще один шаг я сделать уже физически не могла: есть глупости, типа гордости, через которые Ината Нист не перешагнет. Потому отвела взгляд и сказала сдержанно:

– Да, по нему. Спасибо, мистер Кинред. И жаль, что вы больше не нуждаетесь и в Тое. Надеюсь, что его новая жизнь будет счастливее.

– Надеюсь, что твоя тоже.

– Кто будет проводить мне очистку памяти?

– Я. Не потому что ты – это ты, просто я обычно контролирую настолько сложные процедуры.

– Замечательно. В смысле, что я – это я. И что вы все контролируете. До свидания, мистер Кинред. Не буду врать, что была счастлива с вами познакомиться, но… но все-таки скажу, что мое существование никогда не было невыносимым.

Я уже не смотрела на него, двигаясь к двери. Но стоило только коснуться ручки, как меня прижали сзади – вдавили телом в гладкую поверхность. Я судорожно вздохнула, а сердце заклокотало волнующим предвкушением: все же я успела узнать, что такое удовольствие, и тело по нему истосковалось. Ну и гордости стало легче, когда Кинред не выдержал. Я уже по его рваному дыханию и поцелуям вперемешку с укусами в шею поняла, каких трудов ему стоило держаться до сих пор.

Он ничего не говорил, отрывая меня от стены и быстро расстегивая магнитные замки комбинезона. Едва избавив от него, снова развернул от себя и толкнул вперед и нажал на поясницу, я лишь успела подставить руки, чтобы упереться. Вошел сзади одним резким толчком, пронзительно, почти больно от неготовности. Но я выгнулась, принимая его страсть, возбуждаясь от нее сама безумными рывками. И уже через несколько резких движений начала невольно вскрикивать от удовольствия. Мужчина так же неожиданно остановился, развернул меня к себе и, подхватив меня под бедра, перенес на свой стол. Упер в поверхность, снова насадил меня на себя и продолжил вколачиваться, не отрывая взгляда от моих губ: я жадно ловила то ли воздух, то ли его еще не случившийся поцелуй.

Не давая ни себе, ни мне ни секунды на подстройку под бешеный ритм, он входил быстро, глубоко, придерживая одной рукой за талию, а другую переместив на шею. Я приоткрыла рот, но он так и не сократил последнее расстояние между нами. А через несколько секунд – и еще несколько таких же мощных толчков – захрипел:

– Ну же, давай, целуй, Ината.

И я поцеловала – последовала его приказу. Хотя сама только его и ждала. Почему-то когда коснулась его языка, в голове окончательно все взорвалось, – это оказалось каким-то совсем немыслимым удовольствием, выше всего, что происходило раньше. Я захлебнулась собственным оргазмом, накатившим быстро и неожиданно, но даже при том не оторвалась от его губ – будто бы все еще исполняла приказ и не имела права ослушаться.

Он кончил тоже довольно быстро, замер надолго, но все прижимал меня к себе, уткнувшись в шею и тяжело дыша. Потом отстранился и поддержал, помогая мне встать на ноги.

– Одевайся, Ината, и уходи. У меня куча работы.

Я смотрела ему в спину, прекрасно слыша сдавленный тон. Мне уже поздно было смущаться своей наготы перед ним. Да и вообще, между нами произошло столько всего, а впереди больше ничего нет, потому я определенно имею право на любой вопрос, даже такой:

– Даррен, зачем ты делаешь вид, что тебе все равно?

Он не повернулся, а ответил после паузы.

– Потому что ты уйдешь, а я останусь, Ината. Мне легче сделать вид, что все равно. Уходи.

И я ушла, потому что больше нечего было сказать. Он болен властью, давно заражен этой проказой, разъедающей весь его мозг, эгоистичен и испорчен. И ему, может быть впервые в жизни, захотелось побыть обычным человеком. Конечно, сразу не получилось – ни у кого бы не получилось, потому что эта болезнь серьезна и вредна. Если бы мы были знакомы не месяцы, а годы, то скорее всего он смог бы научиться быть просто влюбленным, а потом и любящим мужчиной, а не диктатором. Или через годы и я бы научилась принимать его диктат как должное, потакать этой болезни и делать ее еще запущеннее. Случилось бы так или этак, но прямо сейчас все неправильно – и я реагирую даже на эту неправильность. Он болен властью надо мной, а я больна зависимостью от его ненормальной страсти. И еще неизвестно, кто из нас испорчен сильнее.

Какое же счастье, что эта болезнь прекратится уже через несколько дней! Это ему тут оставаться. Ему, в отличие от нас с Тоем, обо всех этих изменениях помнить.